– Мы с матушкой давно пришли к единому мнению, что та конфедерация оказалась мифом, поскольку европейское единство и интерес её отдельных стран с их колониальными распрями – вещи несоюзные. Оттого и мы возложили опору свою на наших единоверцев, славянских православных братьев и особенно греков. Но на поверку оказалось, что закон единый они исповедуют только устами, а в сердцах своих не имеют и слабого представления о добродетелях христианских. Оказалось, что здешние православные народы льстивы, лживы, дерзки и трусливы, лакомы к деньгам и легкой добыче. Трепет перед турками также суть не из последних качеств наших единоверцев. Глубокое невежество и рабские узы заставляют их пребывать в смятении духа. В своем докладе всю вину за содеянное на суше как в Морее, так и на островах, я возложил на греков. Хоть мы сумели разбудить христианское население к восстанию против европейской Турции и были на полшага от славы освобождения христиан и потомства греческих героев, но греки, привыкшие жить в распутстве, хотели только помогать русским, сами же воевать против турка долго не намеревались. Помнишь, я рассказывал тебе про раненого Баркова и его геройский отряд, всего-то семьсот человек русских, вставших против семи тысяч турок, а шесть тысяч восставших греков тогда малодушно разбежалось. Позорно то, что они ни разу не выстрелили ни из одного мушкета и всё побросали. А ведь мы это оружие везли из России и собирали здесь по крохам, покупая за большие деньги. Они же всё разграбили, продали и укрылись в горах. Я, когда в Россию вернулся, стал на Совете об этом рассказывать и делиться своими соображениями с друзьями, а мне тут стали докладывать, что происходило на других фронтах, особливо на Кавказе, про тамошних христианских грузин. Поход Тотлебена с царем Ираклием к Ахалциху также не достиг цели, и они возвратились в Тифлис. Грузины по донесению Тотлебена нисколько не помогали, словно это и не их родина была вовсе, топтались на месте во время битвы с турками и только оживились, когда грабить начали. Тотлебен просил матушку-государыню отозвать из его армии всех офицеров грузинского происхождения. Это они должны были воевать, а мы им – только помогать, а получилось все ровно наоборот, да и помощь ихняя вышла нам боком.
Корилла утомленно сжимала кончиками пальцев виски, как будто безмолвно жаловалась кому-то на мигрень.
– Русские так много воюют! Неужто вам не хватает земель?
– Куда уж. Как раз предостаточно. Даже сам Панин утверждал, что у России и без того столько земли, что с нею трудно справиться, надобно лишь поразмыслить о крайних заставах и союзникам своим вспоможение оказать. Я же иначе, нежели он, ставил задачу: непременно отвоевать для России земли, захваченные османами на Архипелаге, или заполучить острова в полную вольность греков, подобно тому, как приключилось в Крыму, но я не сумел укрепиться ни в Морее, ни в Сирии. Слишком мало было русских сухопутных сил, и если мы и одерживали успехи на суше, то затем скорее спешили взять свой десант обратно на корабли. Всё это время вплоть до Кучук-Кайнарджийского договора середины лета 74-го года мой флот был хозяином на северо-востоке Средиземного моря. Наша блокада турок была нешуточной. Турецкий флот, что уцелел, всё время так и стоял себе либо в Мраморном море, либо в Босфоре. За три года блокады мы много торговых судов османских причислили к себе и товар ихний отобрали. Брали и фрегаты, ежели те осмеливались показываться. Но блокада наша со временем превратилась в достаточно мирное предприятие. Ещё в Смирне, после Чесмы, я приказал всех турецких пленных отпускать с миром. Но со временем турки перестали противиться пребыванию нашей эскадры у османских берегов. Турки не так боялись нас, русских, как озлобленных греков, особенно албанцев, которые действовали нам в помощь. Однажды турецкий паша в возблагодарение прислал мне лошадь в нарядной упряжке, готов был жить поблизости нас, боялся только албанцев. Мне даже казаться стало, что турки народ благожелательный, не в пример греческому. У них порядок был, они слово держали и закон исполняли. А когда они узнали, что я лошадок люблю, так подарками стали одолевать. Скакунов арабских дарили, да каких, что глаз не отвести! Здесь, в Европе, я научился многому. Конезаводы посещал, лекции ученых-зоотехников слушал, лучших коней скупил, и лучшими для меня арабские скакуны стали. Я наблюдал, как турки с лошадьми ласковы. Это они у арабов-иноверцев наших переняли. Выходит, они ласковее нас, русских. Урок мне, дураку, на всю жизнь. Вот что тебе хочу сказать: религии людей объединять должны, а не разобщать! Да, Богу молиться мы по-разному обучены. И что же теперь, вовеки будем воевать, что ли, пока не вырежем друг дружку? Здесь есть, о чем крепко призадуматься. Вот в чем моих размышлений суть.
