– Я верю Наталье Бехтеревой, а она занималась наукой и ничего не принимала на веру, всегда требовала строгих научных доказательств, до той поры, пока сама не встретилась с Вангой. Бехтерева сразу поняла, что Ванга способна излучать и принимать биопсихическую энергию. Наталия Петровна была тогда не в силах научно объяснить почему такое происходит, она сказала, что просто почувствовала это.
– А кто эта твоя Бехтерева?
– Это всемирно известный русский ученый, профессор и научный руководитель Института мозга человека в Петербурге. Ещё её дед, Владимир Бехтерев, учёный с мировым именем, изучал тайные возможности мозга, в том числе мозг Ленина, пытаясь разгадать тайну сверхчеловека. Он утверждал, что мысль материальна. Тайна бессмертия человека – вот что прежде всего интересовало римских императоров, но любой человек смертен! Бехтерева же интересовала тайна бессмертия человеческой личности, то есть его мыслей. Он утверждал, что мысль – это разновидность энергии, он называл это мировой энергией, а по закону сохранения энергии она не может просто исчезнуть, а сохраняется во времени и может принимать другие формы. Ведь так?
И я снова заглянул в ясные широко открытые глаза Клер, полные вдохновения и жизни. Она недолго сидела молча в какой-то нерешительности, прежде чем заговорить.
– Ты упомянул жену Севера, какую-то очень красивую и умную женщину, живое воплощение богини Изиды.
– Да, – ответил я, – Юлию Домну.
– А ты расскажешь мне про ту богиню, образ которой, похоже, тревожит тебя, являясь в сновидениях?
– Когда, сейчас? – спросил я, а сам изумился: откуда ей было знать, что я действительно часто вижу эту Домну в сновидениях?
От ее прямого взгляда мне стало неловко до растерянности, и вместо решительного отказа, я хмыкнул и улыбнулся, не выдавая своего смущения.
– Пожалуйста, хотя бы немного! – продолжала настаивать Клер.
Она поднялась. Ласковое прикосновение ее хрупкой руки к моему плечу как ни странно доставило мне удовольствие. От ее некогда скучающего вида не осталось и следа.
– Послушай, Клер, ты легко можешь воспользоваться интернетом и узнать довольно много об этой женщине и без меня.
– Я знаю, – вздохнула Клер. – Только от глубин интернета веет океанским холодом, а когда ты говоришь, в моем воображении она как будто оживает.
– Ладно, не льсти мне, не нуждаюсь, – я старался не смотреть на нее, чтобы моя ироничная улыбка не обидела ее. – Вот лучше взгляни, – и я достал из кармана свой смартфон. – Я фотографировал изображение Юлии Домны в десятках музеев Европы. Ездил в Мюнхен, Берлин и Париж, но только в Риме на Палатине я сумел найти ее совсем юное и безумно красивое изображение, выполненное в мраморе. Если бы не был поврежден нос, то это был бы настоящий шедевр, но даже в таком состоянии, как есть, можно понять, почему историки Рима так высоко отзывались о ее восточной красоте. Клеопатру тоже изображали в образе Изиды, но когда смотришь на Юлию, кажется, что она и есть Изида, неземной красоты царица. Греческие мастера не создавали подобных портретов. Реализм в творчестве римских ваятелей потрясает воображение, он лишен любой героизации, безжалостно сохраняя схожесть с оригиналом. Только благодаря римским мастерам мы можем понять, почему далеко не идеальная красота Клеопатры бросала к ее ногам Цезаря и Антония. Даже когда во времена принципата императоры и их жены стали по закону наконец обожествляться, это совсем не сказалось на реализме портретов. Их божественную сущность мастера передавали лишь с помощью позы и атрибутов власти.
Клер пристально всматривалась в те фотографии, что я показывал ей, и только когда подсветка экрана смартфона погасла, она спросила меня совсем серьезно, без намека на кокетство:
– А тебе не кажется, что ее лицо чем-то похоже на мое?
– Не думал, – честно ответил я, но, заглянув ей в глаза, добавил: – Вполне может быть.
– Что если тебе попробовать написать о ней повесть или роман?
– Попробовать можно, – промычал я лениво. – Признаться, был однажды момент временного помешательства рассудка, и мне захотелось написать что-то. Писатель, правда, из меня никудышный, да и кто будет читать? Впрочем, всегда можно сжечь, хотя бы для того, чтобы доказать своей бабушке, помешанной на Булгакове, что рукописи горят.
Я поднялся с кресла с решительным намерением наконец покинуть чердак.
Почему-то став хмурой, как ненастный день, Клер не удерживала меня больше, и, отойдя в сторону, лишь тихо спросила:
– Ты сейчас куда, домой?
– Да, писать повесть или роман, в общем, как получится, – буркнул я.
– Ты серьезно? – не оценив шутки, недоверчиво улыбнулась она.
– Шучу, конечно.
– Ты просто невыносим! – почти по-детски капризничала Клер. – Дашь потом почитать?
– Давай не будем торопиться, – произнес я сухо.
