С молчаливого согласия Севера его охрана тут же мечами покончила с Плавцианом, не дав префекту издать ни единого звука. Каракалла ликовал. Наклонившись к безжизненному телу старика, он вырвал клок волос из его головы и помчался в покои матери, где застал Юлию Домну сидящей наедине со своей женой, Плавциллой. С криком «Вот он, ваш Плавциан!» он кинулся к растерявшимся женщинам. Дион Кассий и Флавий Филострат, примчавшиеся в покои императрицы, стали свидетелями этого дикого торжества Антонина. Они также увидели нескрываемое счастье в глазах Юлии Домны и животный ужас, застывший на лице жены Каракаллы. Как показали дальнейшие события, Антонин был оправдан, и худшие ожидания Плавциллы подтвердились. Вскоре ее, прожившую на Палатине в законном браке с Антонином целых три года, сослали на Сицилию, приговорив к забвению, что значило по законам Рима вымарывание ее имени со всех надписей и документов и уничтожение ее изображения во всех скульптурных формах. Каракалла открыто угрожал жене и признался, что как только он станет единоличным правителем, то покончит с ней окончательно.
Септимий Север принял меры к расследованию заговора, и можно было ожидать череду смертных приговоров, как случалось прежде. Однако на этот раз никого не казнили, только одного сенатора приговорили к изгнанию.
…Будь его воля, Антонин без промедления разрушил бы эту ненавистную ему квадратную арку, всякий раз напоминающую о все еще живой Плавцилле, однако строительство этого на первый взгляд ничем не примечательного сооружения являлось частью работ, связанных с организацией Секулярных игр, которые с величайшей помпой были проведены в Риме в том же году. Почетная роль в проведении этих незабываемых торжеств отводилась Юлии Домне наравне с Севером. Подобные игры, согласно традиции, проводились в империи каждые сто десять лет. Самые пышные провел Октавиан Август ровно 220 лет назад, позднее организатором был Домициан, однако то действо, которое видели римляне, и которое осталось в памяти народа на долгие века, было создано именно творческим воображением Юлии Домны. Эти игры превосходили все доселе проведенные не только красотой и пышностью, но и огромными затратами по их организации. Даже великий Август не мог помыслить о подобных расходах. Каракалла горько усмехнулся при мысли о мелких затратах на предстоящие однодневные лудии в сравнении с тем, что было каких-то восемь лет тому назад. Всего через год после Секулярных игр он спас Юлию Домну от интриг подлого Плавциана, а сам избавился от назойливой жены. Мать, как ему казалось, была у него в вечном и неоплатном долгу. Он навсегда запомнил сияющие глаза Юлии Домны – глаза благодарной женщины, готовой тогда на все.
Взрыв диких возгласов и неистовых воплей в цирке, до которого оставалось несколько сотен шагов, всколыхнул весь город. Волна мощного гула прокатилась по узким улицам Рима, приводя всех сограждан в трепет. Каракалла, вздрогнув, мгновенно понял, что это значило. Это его ненавистный брат и соправитель Гета появился в своей ложе, и громкое приветствие фракции «зеленых» заставило лицо Антонина исказиться гримасой. Не в силах унять волнение, он ускорил шаг, торопясь занять место в своей ложе.
«С ним что-то надо делать!» – непонятно отчего вдруг вспомнились Каракалле слова матери, относившиеся тогда к Плавциану. Антонин поежился, отдавая себе отчет в том, что мысленно повторил эти слова, но имел он в виду при этом отнюдь не старика-интригана, а…собственного брата Гету. Злоба к младшему брату перекосила его рот, и от своей решительности он содрогнулся. «Мать, во всем виновата только она. Она до сих пор не знает, как поделить власть между нами. Раздел империи на равные части пополам ее не устраивает. Значит, кто-то должен умереть. И это будет он! Юлия Домна мне обязана, ведь если бы не я, коротать бы ей бесконечные дни в изгнании где-нибудь на Липарских островах. Она должна меня понять, она поможет мне. Я уверен, она и простит меня, если…» Таившаяся еще недавно только в его подсознании, эта мысль обрела теперь форму навязчивой идеи и захлестнула все его существо, притупив даже беспокойство по поводу начинающихся ристаний.
Антонин размашисто шагал к Большому Цирку, полный тревожных дум, и даже не ощутил, когда слуги надели ему на голову тяжелую золотую зубчатую корону. Именно ее носил незадолго до смерти отец. Приближаясь к монументальному зданию Циркуса Максимуса, Каракалла невольно восхищался величием наложенных друг на друга трехэтажных аркад, облицованных мрамором. Такое архитектурное решение напоминало амфитеатр Флавиев, громада которого была так любима римлянами. Но колоссальных размеров Большой Цирк, превосходивший амфитеатр Флавиев в несколько раз, потрясал граждан города и размером, и декоративным оформлением. Под кровлей мраморных аркад цирка разместились лавочники, торговцы пирожками и жареным мясом, астрологи и проститутки.
