Перед тем, как отправиться на виллу в расположение штаба фракции и там устроить веселую пирушку с преторианцами, Антонин, шумно вдыхая прохладный воздух дрожащими широкими ноздрями, замер, нервно перебирая в памяти события минувшего дня, беспокоясь о том, не было ли среди них тех, что могли вызвать гнев всевидящих Богов. Его память хранила немало добрых знаков, явившихся, как ему казалось, наградой за благие дела, но душа его полнилась какой-то неосознанной тревогой. Заглушить ее ему никак не удавалось, и он предположил, что поклонение праху отца в мавзолее Антонина могло бы добавить ему уверенности в себе и укрепить надежду на победу в скачках. Он содрогнулся, вспомнив слова отца перед самой его смертью. Были они обращены к урне, приобретенной отцом для сохранения своего праха: «Ты вместишь в себя человека, для которого был мал целый мир».
Каракалла подал знак, раздались звуки труб, и по команде военного трибуна была тотчас поднята на ноги вся личная охрана принцепса. В черном небе вспыхнули сотни масляных факелов. Строй ночной стражи растянулся на расстоянии вытянутой руки до самой решетчатой ограды мавзолея, украшенной бронзовыми павлинами. Туда и направился Антонин, так и не пожелавший снять с плеч серый бесформенный плащ, скрывающий знаки императорского величия на тунике пурпурного цвета.
Весь следующий день в цирке шла тренировочная муштра, чередующаяся с бесконечными согласованиями планов на каждую гонку. В завершение тяжелого дня без исполнения песен и организации фейерверка все выпили вина. Тишину Вечного города нарушали только редкие крики птиц над быстрыми волнами Тибра.
На следующее утро в день ристаний старший сын божественного Севера проснулся довольно поздно, когда лучи февральского солнца уже коснулись золоченой крыши храма Юпитера на холме Капитолия. Спальнику было не велено будить императора, пока тот сам не подаст голос с дозволением войти, поскольку ночью в его временные покои доставили двух известных в городе пленительных танцовщиц родом из Палестины. Личной охране Каракаллы, сменившей ранним утром преторианскую ночную стражу, было неведомо, что император прогнал от себя чаровниц почти сразу, как только почувствовал, что в очередной раз насладиться темноволосыми красавицами ему не удастся из-за нахлынувшего на него приступа потери потенции. От этого недуга его с переменным успехом лечил ученик прославленного Галена, оставившего после себя рецепты приготовления снадобий, облегчавших когда-то страдания самого Коммода, жаждавшего ежедневных утех для своей безжизненной плоти. Императорского лекаря той же ночью прогнали взашей.
Антонин как бывалый солдат оделся быстро и без посторонней помощи в то, что было заранее тщательно подготовлено для выхода императора в народ. Он спешил, поэтому серебряный сосуд с водой и полотенце, которое держал в руках спальник, ему не понадобились. Прошли целые сутки с тех пор, как священный праздник завершился, и с восходом солнца римлянами завладели другие настроения, далекие от траурных. Галльский серый каракалл остался лежать нетронутым на табурете, а на плечах императора теперь сверкал пурпурный шелковый плащ на белой подкладке. Он был застегнут только на одну фибулу, причем игла застежки закрывалась декоративной золотой накладкой, в центре которой сиял крупный синего цвета драгоценный камень. Хотя на свежем воздухе было прохладно и ветрено, Антонин отказался надевать головной убор, принятый для торжественных случаев, до тех пор, пока не доберется пешим порядком до Большого Цирка. Отсюда, с холмов Ватикана, уже было слышно дыхание проснувшегося Циркуса Максимуса. Он, как оживший вулкан, издавал монотонный гул, угрожая скорым взрывом.
Путь к Палатину воины дворцовой стражи выбрали кратчайший и совсем не спешили перебираться на противоположную сторону Тибра, как хотелось бы императору, чтобы не пересекать уже заполненное праздным народом Марсово поле. Реку Каракалла перешел через мост Эмилия и сразу оказался на форуме Боариум.
