– Ну, не тяни! Во мне ты отказа знать не будешь.
Корилла протянула Алехану трость и испытующе посмотрела ему в глаза.
– Так за что же ты, граф голубчик, к простому сержанту Изотову такую любовь испытываешь? Ответь, будь любезен! Или секрет какой государственный выдать боишься?
Алехан хлопнул себя по бедрам ладонями и в сердцах сплюнул на пол.
– Приревновала ты что ли? Откуда там секрету взяться, это наше личное дело! Но тебе могу поведать, коли так уж хочешь – вижу, любишь ты, когда я душу тебе открываю. Хорошо, будь по-твоему. Только вот что тогда сделаем. Коль этот день весь целехонький я тебе обещал посвятить, то давай одеваться, да поедем-ка в Ливорно, а то хоть куда глаза глядят! Ну, сказывай, куда хочешь?
– Никуда! – дерзко бросила итальянка в лицо графу. – Опять терпеть эту тряску в карете и твои жалобы на боль в спине? Никуда ехать не хочу! Я другого желаю – весь день с тобой дома провести, в тишине. Чтобы ты и я, и больше никого!
– Выходит, весь день в духоте просидеть прикажешь.
– Да не хуже, чем в Ливорно. К тому же пока до него доберешься, сто потов сойдет. Я слушать тебя хочу, а не только видеть. А вообще я знаю, ты не любишь откровенничать ни с кем, даже со мной, хотя все время клянешься, что любишь меня и веришь мне.
– Я и сейчас готов в этом признаться!
Алехан продолжал сидеть на кровати и, взяв Кориллу за руку, властно потянул к себе, но итальянка не поддалась, а лишь недобро прошептала:
– Если так, тогда сейчас ты как на духу расскажешь мне про старика сержанта своего!
Минуту спустя поэтесса подсела к графу вплотную и, легко прикоснувшись к его щекам ладонями, нежно поцеловала в губы. Алехан издал довольный звук и, утерев губы рукавом, протяжно изрек:
– Гляжу, ты и лица моего не страшишься вовсе.
– Чего это ты вдруг заговорил об этом? Неужто кто-то дразнить тебя отважился? – насторожилась Корилла.
– Да просто, – засмеялся граф, – командор Дик мне давеча сказывал, как одна его знакомая милая англичанка уж очень желала поцеловать меня, а когда приблизилась, вся затряслась, чуть в обморок не повалилась. Хорошо, что я её тогда подхватил, но так и не прознал бы о причинах её коллапса, не скажи мне Дик, что не ведала красавица, что я уродец со шрамом.
Корилла знала привычку графа превращать всё в анекдот.
– Ладно бы ты только уродлив лицом был, да ты ещё с повадками простолюдина, у которого кафтан на груди завсегда распахнут, – Корилла опять смеялась. – Губы-то чего обтер наспех? Заразу какую заполучить боишься? Видать, несладко тебе по жизни приходится!
– Удержу в тебе нету, когда в атаку спровадишься, осади маленько. Спину, боюсь, сызнова трясти станет.
Алехан взял было в руку подушку, собираясь запустить ею в Кориллу, да передумал. Лицо поэтессы, освещенное дневным светом, было чистым и прекрасным, а от чувственных губ он не мог оторвать глаз. Однако вдруг его взгляд помрачнел. Корилла, казалось, угадала ход его мыслей:
– Я не удивлюсь тому, что императрица российская, матушка твоя сердобольная, всё о нас с тобой в деталях знает, даром что в постелю к нам сама не заглядывала, поскольку далече будет.
– Не балуй, – сказал граф и, немного подумав, добавил, – а хоть бы и заглянула! Ничего, я тебе скажу, дорогая моя, она бы для себя не приметила. Это точно, клянусь!
Погруженный в мысли о Екатерине, Орлов не видел, как Корилла от внезапно нахлынувшего на неё волнения теребила своими холеными длинными пальцами локон на лбу, упираясь локтем в подушку. После долгой паузы Орлов задумчиво произнес:
– Мне всегда казалось, что ты про меня всё знаешь, даже если я тебе о чем-то и не говорю – в глаза смотришь и мысли читаешь. Что скажешь, прав я?
Граф поднял голову и посмотрел на женщину.
– Нет не так, дорогой мой. Ты о своем личном мне не рассказывал. О чем-то я догадываюсь, но наверняка не знаю. Разве это делает нас ближе? Порой я чувствую себя обыкновенной женщиной, которых было много на твоем пути. Чего уж там таить, подле тебя место всегда было занято. В Европе сдобных баб немало.
– Женщин у меня всегда было – только помани, скрывать не стану, но вот такой, как ты, не было у меня никогда. А потому, когда уехала ты прошлым годом из Италии со своим отцом на лечение на много месяцев, грезил я тобой всё это время. А рассказывать о своих делах и похождениях не в моих правилах. Я даже братьям своим дорогим о тебе в своих письмах умалчиваю, поскольку не их это дело, – и Алехан погрозил пальцем в воздух, будто Григорий и Дунайка тоже были в комнате.
– Но обо мне и Федор, и Гришка твой знают, – развела руками Корилла, – а императрица, если не от тебя, так от своих верных подданных доклады имеет.
