И вот Валя стояла на деревянном арочном мосту через Уду с братом Колей. Они вдвоем смотрели на серую извивистую воду, будто на врага, на чешуйчатого злого змея. Они вдвоем покинули родное Творогово. Новой республике исполнилось десять лет.
В минувшем году в Творогове был страшный потоп. Именно так восприняли это нашествие воды в селе. Отец открыл Библию и прочел: «В шестисотый год жизни Ноевой, во второй месяц, в семнадцатый день месяца, в сей день разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились; и лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей».
Всем сделалось очень тревожно. Это дети не знали, чем была Гражданская война и бесконечность несомых ею тревог. Для старших разлив реки Селенги стал настоящим новым горем. Вода поднялась более чем на пять метров от обычного уровня. Низменные земли были затоплены, что коснулось и Верхнеудинска. Люди спасались на крышах. В рыбачьем Творогове было достаточно лодок для передвижения. Но ведь траву с лодок не накосишь! Пшеницу не сожнешь! Пашни, луга – все затопило.
Постоянные туман и сырость в домах давали развитие болезням. В доме Маросеевых скончался трехлетний Никита. Он попил из горстей сырой воды, стоявшей в колоде, в которую обычно наливалась вода для животных. А животных была теперь одна собака! Двух коней, пять коров и три теленка, свинью и боровка, отару овец, уток, гусей и кур отец вынужден был сдать в колхоз. И теперь вся птица утонула, вся колхозная скотина через нечистую воду пала от печеночного глиста. Была бы она спасена, если бы при ней были хозяева, – кто знает! За Никитой же смотрели – недосмотрели. Добрая охотничья собака-лайка вскоре тоже сдохла. Впрочем, было не до нее. Начался настоящий безнадежный голод. В селе не знали, что голод бушует по всему Советскому Союзу. Не знали, и слава богу. Было бы еще страшнее, если б знали. Везде голод был вызван разными причинами. Это было очень-очень странно. Это было наказание за грехи. У твороговцев грехи появились в изобилии. Богохульство, неуважение к старшим, дерзость. А до этого раскулачивание, коммуна. Всем селом горевали, когда от них на подводах увезли семью Журавлевых, названную кулаческой. Эта семья была из самых что ни на есть старожилов. Оттого и место, где стояли у них две избы, и пастбище, и пашня, и луга у них были лучше других. Это же понятно: кто первый пришел – возьмет что получше. Могли ли подумать о том, что будет через триста лет после заселения? Журавлевы были очень верующие, культурные, на храм много жертвовали. Работников держали из бедных больших семей, да было таковых работников едва двое. В богатом селе, да еще поодаль от железной дороги – где их взять, бедняков? Слово «батрак» услышали в Творогове только после революции от агитаторов. Когда пришли брать, Журавлевы очень растерялись. Давай креститься на иконы всей семьей. В пол бухнулись. А уполномоченные их колкими штыками заставили подняться и во двор выйти. Будут молиться – а вдруг Бог поможет? Гром, молнию, многодневный ливень нашлет?
И вот Журавлевых повезли через все село неведомо куда. В нерчинские рудники, наверное. Малые дети, все семеро беленькие, льняноволосые, испуганно сидели на подводе, а большаки шли рядом. Народ высыпал к дороге всем селом. Нечаянно, не сговариваясь. Бабы плакали, мужчины снимали шапки. Кланялись Журавлевым в ноги всем селом: «Простите нас!» Прощения просили, что горю помочь не в силах. Это давно было, по первости. Потом бы и выйти на улицу, и поклониться побоялись, такой вал несчастий на всех покатил. Ту же коммуну взять. У людей в коммуну забрали все лучшее. Маслобойки, веялки, швейные машинки. Коммунары из бедноты быстро все пропили-проели, технику переломали, скотину закололи. Закрылись коммуны, пошел колхоз.
В прошлом году был потоп, а в нынешнем пришел голод.
– Мы получали граммы отрубей, – рассказывала Валя. – В них муки и пылинки не было. Лизнешь, и слезы выступают. До того они были горькие, есть невозможно. Но мы пекли лепешки и ели. Как пекли? У мамы получалось, если мелко крапиву нашинковать и сбить плотно. Так это мне лучшее вспоминается! Крапива была в свой сезон. Кто работал, тому давали по восемьсот граммов соленой, одна соль, селедки. И это возле Байкала! И вот мы за эту селедку работали. Дети, старики. Все. Возили на лошадях землю и заваливали дамбу на берегу Селенги. Будет ли прок от дамбы, никто сказать не мог. В тайге можно было зверя добыть – нет, все были привязаны к одной работе, попробуй отпросись. Отпросись – и пойдут разговоры, что отстраняешься от коллектива. И конец этих разговоров известен – арест. Потом стало еще невыносимей. И я, летом немного окрепнув на крапиве и лебеде, выпросила у председателя колхоза разрешение на паспорт. Сказала, что поеду в город на пролетарское производство. И там я устроилась в пекарню.
Так Валя рассказывала двоюродной сестре своей верхнеудинской Ульяне Маросеевой.
