Голод погнал деревенских на заводы и фабрики. Отец посоветовал Вале и братьям немедленно испросить временные паспорта и уехать, а потом получить постоянные и вернуться, когда закончится власть коммунистов. Без веры в это он жить не мог. Старшего Михаила задержала в Творогове семья. Младший Николай, еще неженатый, был старше Вали на семь лет, ему было двадцать пять.
Они смотрели на воду Уды и обернулись на мелодичный цокот подкованных копыт. Брат знал толк в лошадях.
– Смотри, смотри, – легонько толкнул он в бок сестру.
По мосту летел на белом с серебряным отливом коне крепкий бурятский мальчик в красноармейской буденовке. Казалось, что конь плывет над землей, не касаясь ее копытами. И только легкий звон выдавал касание.
Этот конь, Сайбар, был внуком Сокола. После того как Сокол был замечен военными властями Верхнеудинска, его забрали в армию – как говорили, для командира дивизии. Имя его произносить не решались, и к лучшему, так как тот был вскоре репрессирован. Следы Сокола затерялись. Но прежде чем это произошло, его удалось случить с настоящей туркменской ахалтекинкой. Чагдар-Балта, не слишком уверенный в том, что переменчивое неустойчиво, а устоявшееся твердо, сразу сказал Дашиеву, что для Сагаалшан и Сокола надо немедля подбирать породистых жеребца и кобыл. Ему непременно хотелось, чтобы Сокол случился с ахалтекинкой. Да где ее раздобыть? Для простого варкового способа случки можно было подобрать сколько угодно кобылиц. Но Чагдар считал, что это испортит породу. Помог эскадрон, правдами и неправдами из Туркестана была привезена в теплушке сероватая с серебристым отливом кобыла-трехлетка. И Сокола случили с ней буквально за несколько дней до изъятия из коммуны Дашиева.
Брат и сестра смотрели на коня и всадника. Это был настоящий праздник для глаз после двух лет несчастий.
– Валя, Валя, – взволнованно шептал Николай сестре, – я по аллюру вижу, что это аргамак. Таких коней разводят, чтобы они ходили по зыбким пескам пустыни, и они будто летят! Это конь для царей и принцев.
Сказав это, он потупился и замолчал. Он вспомнил, что не время говорить про царей и принцев. И вообще, лучше молчать. Но тут кто-то звонким мальчишечьим кличем позвал мальчика-всадника:
– Жимба-жамса! Жимба-жамса! Жимба-жамса!
Догоняя белого с серебристым отливом коня, промчались трое подростков на буланых без седел. Теплый пахучий ветерок коснулся сестры и брата.
– Все наладится, все наладится, – сказала Валя Коле, увлекая его вслед юным всадникам.
Так они тридцатого мая встретили десятилетие Бурят-Монголии.
– Коля, Коля, – сказала Валя брату с упреком, – вот если бы ты пошел в Красную армию, у тебя была бы такая же красивая буденовка с красной звездой, как у этого веселого и счастливого мальчугана. И такой же знатный конь!
Они присели на скамейку под высокими, приветливо шумящими тополями, навевающими покой и радость.
– Что ты говоришь, Валька, – вздохнул брат, снимая со стриженой головы старенькую красноармейскую фуражку с лакированным козырьком и раскрашенным от руки значком звезды. – Что ты говоришь, подумай. Тятя с красными сражался, пострадал от них. Его товарищи были убиты, а кто не убит, замучен в иркутских застенках. А я бы пошел служить в Красную армию?! Достаточно того, что я намаршировался со всевобучем. Если японцы на нас нападут, я, конечно, пойду воевать, как теперь говорят, с классовым врагом, в одном строю, плечом к плечу. А служить – перед тятей было бы стыдно. Он говорил, что любил строй и товарищей своих. А я и строя не люблю. Я единоличник по натуре.
– Как же хорошо было, когда мы единолично жили, пока тятя в колхоз не зашел. Это я виновата, что он в колхоз зашел.
– Валька, да все равно бы его вынудили зайти. А вода такая безудержная затопила и единоличные хозяйства, и колхоз. Смотри вот, все для человека хорошо, когда в его мерку. Воды ему немного надо, а тут прибыл настоящий потоп. Так и войны, они бывают, когда у некоторых людей заводится большое богатство, и они теряют голову. Сначала они народ разуют-разденут, оберут, потом дадут в руки винтовки, обуют-оденут в одинаковое и пошлют на убой, чтобы потешиться. Ленин много правильного говорил, что земля – крестьянам, заводы – рабочим, мир – народам. Это я согласен. Да ведь Ленина смертельно ранили. Отчего? У богатых такая неразумная силища за счет ограбления мирового народа! Что будет дальше, я не знаю. Тятя сказал, что война впереди. А я себя почему-то в будущем не вижу. – Коля помолчал и добавил твердо: – Помру я, Валька!
– Коля, да ты что говоришь-то! Я это от тебя не в первый раз слышу!
– Не матери же говорить. Хотя лучше и промолчать. Я же нянька твоя. Я тебя говорить научил.
– Коля, Коля, это у тебя напрасные мысли! Давай я тебе свое любимое весеннее стихотворение расскажу, что мы в школе учили!
– Давай, – согласился брат и начал с улыбкой: – «Люблю грозу в начале мая…»
Валя встала, сняла с головы платок, руки опустила по швам, как учили в начальной школе, и начала:
