Ну… может, я иногда бываю не права. Может, одинаково большинство.
– Дай-дай! – крикнула я, доставая из внутреннего кармана последнюю сигаретку из балагана. – Тут нужен твой профессиональный взгляд. Важно кое-что починить!
– А вы можете? – спросил, не смея надеяться, Майрот, и я, прижав к плечу ухо, чтобы больше его не чесать, отдала знак надежды:
– Не сразу, не дешево, может даже придется отправлять в другую мастерскую, но… ты в надежных руках, парень. Мы не подводим своих.
– Я вижу, – ответил мастер Майрот, и я сначала не поняла, почему его тон такой честный, а потом до меня дошло, что он смотрит на дырку в моей груди. Точно! Я же умираю!
Опустив взгляд, я посмотрела – да. Дырка на месте, но действительно ни капли крови. Я ткнула в дырку пальцем. Больно, но не так, как если бы меня прострелили. Я поскребла, и ноготь определенно задел металл. Я распахнула уже не застегивающуюся куртку и поглядела на внутренний карман.
Там лежал сборник стихов Оута в его фирменной суперобложке. Строчки ему, видите ли, нравились. Ровные они. Работают. Очень, очень тяжелая книга. Я достала и повертела в руках. На обложке находилась вмятина, порвавшая дорогой кожаный чехол.
За его обрывки завалилась пуля. Сплющенная, она попала бы мне прямо в сердце, если бы ее не остановил полусантиметровый бронелист в этой самой обложке. Ну вот. Теперь понятно, как работают его стихи. Отлично работают. Спасибо, Оут. Ради всех наших лет, спасибо.
Мир дернулся. Так, словно бы мы находились в поезде, пришедшем в движение. И еще – мир загудел.
Что-то двигалось впереди. Приближалось. Я подняла глаза в слабой надежде, что это дом или стадо перегоняемых цистерн, но ошиблась. На меня, словно обретающий на ходу форму из сгущающейся пыли локомотив, надвигался книжный шкаф. Архивный книжный шкаф. Без колес, подвижной платформы или еще каких-то рациональных причин. А мимо меня, наоборот, удаляясь, проплыл Майрот.
Все это очень походило на то, как если бы я стояла в вагоне отъезжающего поезда, а Майрот стоял на платформе, и наоборот – если бы я стояла на платформе, а шкаф ехал в прибывающем поезде, вот только не было тут никаких поездов. Или были?
Я пошаркала песок ногой. Под тонким слоем почвы оказалась механика. Железная платформа. Так.
Доставая из оставшегося целым кармана зажигалку, я направилась прямиком к шкафу. Идти пришлось порядочно, на широкой подвижной полосе могла поместиться целая улица с двумя-тремя рядами домов. Линия между ближайшими полосами движения благодаря осевшему в щель песку прослеживалась четко. Я сделала шаг вперед и оказалась ровно напротив шкафа. Он открывал казавшуюся бесконечной полосу расположенных фронтально полок. Пустых, если не считать стерильного пепла на них. Самое древнее собрание книг в этом мире мертво. Но мы – все еще живы.
Я вздрогнула, услышав ненормально быстро нарастающий сигнальный гудок грузового стада. Выглянула из-за полки. Мимо проехали испуганные цистерны, вагоны для насыпных грузов, пустые платформы для габаритной техники. Они отчаянно, протяжно гудели. За ними по расположенной рядом подвижной ленте бежали перегонщики.
– Ничего не понимаю, – выдохнула я, попав наконец в рот последней своей сигареткой.
– Библиотека Железного Неба представляла собой прототип города нового типа. Он был бы сетью подвижных лент. Каждая движется относительно другой с разницей пять-семь километров в час. Так, центральные улицы перемещаются очень и очень быстро.
– И насколько это все длинное?
– На Час.
Я обернулась к разговаривающему со мной мужчине с необычным то ли зеленым, то ли синим цветом глаз и в приличной, слишком даже приличной для наших краев, и не пыльной к тому же, одежде. Не видела его раньше тут. Приезжий, ясное дело.
– Час – это единица длины первого мира, – пояснил он, неверно истолковав мою заминку. Одна двенадцатая часть мирового кольца.
– Ага. А еще это расстояние между железнодорожными ветками в самой его узкой части, – решила и я высказаться, раз уж мы тут блещем эрудицией.
– Совершенно верно. Это идет из смеси географии с правилами Железного Союза: если ты приближаешься к чужой линии меньше чем на Час – должен платить за нарушение границ, а штрафы никому не нравятся. Меры длины перекочевали в законы из инженерии, а в механике очень важно, чтобы новое сочеталось со старым, чтобы части подходили друг другу. Именно поэтому мы во многом пользуемся древними мерами длины и веса. Забавный факт.
– Ага. Обхохочешься. А вы, вообще, кто?
Мужчина изобразил легкое смущение, прекрасно поймав тонкую грань между наигранностью и правдоподобием. Ага. Из этих, высших кругов, значит. Пьют там свои шоколадки целыми днями.
– Я архитектор по образованию. Это – поднимающийся из земли древний город. Сфера моего прямого интереса.
– Чудненько. А чего вы тогда тут стоите?
Вместо ответа он показал мне собственную незажженную сигарету, и я, спохватившись, щелкнула зажигалкой. Мы оба прикурили, впустили дым, и его нетерпеливо позвал заждавшийся спутник, судя по лексике явно к высшим слоям не принадлежавший. Мужчина попрощался и пошел по своим делам.
– Люра!
