Мир треснул, само каменное небо пошло той золотой сияющей трещиной, как и сердце едущего сквозь туман поезда призраков. Мир треснул странностью, и солнечным светом принялся разливать горькую тихую истину на просыпающийся мир. Смерть неслась нам в лица и сияла для нас золотом нового дня, и рассвета, и будущего. В ней растворился Переплет. Время пришло. Оут остановил сердце Кошки. Ради Рида и всей его будущей жизни.
Потому что наставничество, как и образование, – это война не на смерть, а на жизнь. На очень, очень долгую жизнь, полную стремлений и открытий. Жизнь, где взрослый может подать руку ребенку, каким был когда-то сам. И стать себе прошлому, беспомощному и испуганному, лучшим другом, зная, что где-то впереди, в будущем, есть юноша, мужчина, старик, кто все с той же спокойной улыбкой, все с той же живой уверенностью протягивает руку тебе, как самому себе, и говорит: «Пойдем. У меня для тебя есть мечта».
Пойдем, Рид, пойдем. Не принимай на себя ради других тяжесть, которая тебя раздавит. У твоего мастера для тебя есть мечта. Ты стоишь этой мечты. Последнего удара сердца Железной Кошки. Ты стоишь.
Я не знаю, сколько прошло. Может, мгновение. Может, всего одно мгновение, сущее ничто, меньше секунды, но для меня оно заполнилось чувством чистой ясности принятого решения и легкого сердца. Будто бы я смотрела своему механику в глаза. А потом Железная Кошка подпрыгнула, словно собираясь нырнуть в снег, и ударилась оземь.
До конца жизни я так и не смогла отделаться от ощущения, что это не мы прыгнули вниз, а каменное небо упало на нас всей своей тяжестью. Так или иначе, мы стали одним с ним: красным небом, затянутым тяжелой пылью, каменной землей, хранившей нашу ликру, следы и гильзы. И небо лежало на наших плечах, и мы держали на своих плечах все это небо. Сегодня – прорывались через каменный шторм к новому, непонятному будущему. Как ничто другое сейчас нужному нам.
Все, что произошло дальше, видится мне как набор картинок. Застывших и полных красок, выхваченных из стремительного потока времени, где одномоментно происходит слишком много событий. Слишком много, чтобы одна пара глаз могла за всем уследить.
Вот пыль. Непроглядная пыль. Она забивается везде, и я почти уверена, что задохнусь или выплюну собственные легкие.
Вот в латунно-медном рассветном мареве Рид стоит в своем защитном костюме, а перед ним Оутнер. Механик обнимает мальчика, и на железе остается кровь. Потом он все-таки падает, и я знаю, что это конец. Вот только падает не Оутнер, а Рид.
Вот я вижу Дрю. Ее ходовая часть сломана безвозвратно, и я не понимаю, на какие деньги смогу ее починить. Стационарная библиотека в наших краях – все равно что мертвая. За книгами тут сам никто не пойдет.
Вот я встаю. Я знаю, что на ногах, но чувствую, что еще без сознания. Меня рвет кровью, но я продолжаю двигаться, потому что должна. Впереди меня Майрот. Кто-кто, а он точно в полном порядке, только перепуган до ужаса, но не из-за прыжка кошки.
Он в ужасе из-за того, что еще не случилось. Пытается что-то сделать с костюмом Рида. Я чувствую, что дело плохо, и движусь к ним. Дети внутри без сознания.
– Заклинило, – пыхтит Майрот. Он от натуги красный, и его усы воинственно топорщатся.
– Вы один не откроете.
Я пытаюсь сама и делаю все правильно, но механизмы в костюме действительно не работают. Я опасаюсь того, что повреждена система подачи воздуха.
– Оут! – зову я, забыв обо всем, что только что случилось. Зову от бессилия. – Здесь у нас проблема с костюмом, нужна помощь! Оут!
Мой взгляд скользит по кровавым следам на железе. Отпечатки пальцев именно на воздуховодной трубе. Оут не обнимал Рида в последнем своем движении в жизни, он его чинил.
– Оут!
– Я здесь, Лю! – говорит мне Дайри. Я пытаюсь смотреть на ее лицо, но взгляд будто сам постоянно соскальзывает на Аиттли. Тот за ее спиной несет к поваленной набок Дрю завернутое в простыню тело. Завернутое в простыню с головой. Дайри крепко сжимает меня за плечи и встряхивает, будто бы я заснула.
– Трубку подачи воздуха передавило. Ничего, – сообщаю я ей. – Я разберусь, не бойся. Я все решу.
Я встаю, чуть покачиваясь, с какой-то зияющей внутри груди пустотой. Дырой, куда влетают и осознание потери, и отчаяние, и предвкушение новой трагедии, и всевозможные виды боли, но они все не задерживаются, проходят навылет, потому что у меня больше нет способной вместить их плоти. Есть только пустота, бессмысленность. И это хорошо, это хорошо, это – благословение.
Я отказываюсь понимать, что именно сейчас происходит, я просто делаю шаг к Толстой Дрю, чтобы что-то сделать. Не знаю что. Нет идей. Только уверенность, что я должна, я в ответе. Я разберусь, потому что тут кто-то должен начать разбираться.
Ко мне, материализуясь из пылевого облака, бегут двое. Высокий белокожий мальчик и последняя спасенная мастером Сдойре девочка. Тащат в четыре руки тяжеленный ящик с инструментами. Внутри все помечено цветовыми маркерами. Как надо.
