Холли полностью

Входит стройная молодая женщина, одетая в светло-коричневые брюки и простую белую блузку. У неё в руках серебряный поднос с принадлежностями для чаепития и тарелкой с печеньем «Орео».

— Мари Дюшан, это Барбара Робинсон.

— Очень приятно познакомиться, Барбара, — говорит Мари. Затем обращается к пожилой поэтессе. — У вас полтора часа, Ливви. Потом пора баиньки.

Оливия показывает ей язык. Мари отвечает тем же. Барбара от неожиданности не может удержаться от смеха, но когда обе женщины смеются вместе с ней, ощущение неловкости почти улетучивается. Барбара думает, что всё будет в порядке. Она даже выпьет чаю. По крайней мере, чашки маленькие, не как та бездонная кружка, из которой ей пришлось пить в доме Харрисов.

После ухода Мари, Оливия замечает:

— Она босс, но хороший босс. Не будь её, я жила бы в доме престарелых. Больше у меня никого нет.

Барбара знает об этом благодаря онлайн-исследованию. У Оливии Кингсбери было двое детей от двух разных любовников, внук от одного из этих детей, но она пережила их всех. Внук, подаривший ей огромную шубу, умер два года назад. Если Оливия доживёт до следующего лета, ей исполнится сто лет.

— Мятный чай, — говорит Оливия. — Мне можно кофеин по утрам, но не в течение дня. Периодическая аритмия. Не разольёшь ли, Барбара? Добавь немного сливок — это настоящие сливки, неразбавленные — и приличную щепотку сахара.

— Чтобы подсластить пилюлю, — отваживается вставить Барбара.

— Да, и самым восхитительным образом.

Барбара наливает чай им обеим и по настоянию Оливии берёт парочку «Орео». Чай вкусный. В нём нет того крепкого непонятного привкуса, из-за которого она вылила в раковину большую часть бурды профессора Харрис. Откровенно говоря, чай восхитителен. На ум приходит слово «бодрящий».

Они пьют чай и едят печенье. Оливия съедает три, просыпав несколько крошек себе на грудь, но не обращая на это внимания. Она расспрашивает Барбару о её семье, школе, о спорте (Барбара занимается лёгкой атлетикой и играет в теннис), есть ли у неё парень (в настоящий момент — нет). Она вообще не говорит о писательстве, и Барбара начинает сомневаться — заговорит ли? Может, её пригласили сюда только для того, чтобы скрасить монотонность очередного дня, когда не с кем поговорить, кроме домработницы. Это разочаровывает, но не так сильно, как могла бы ожидать Барбара. Оливия проницательна, остроумна и современна. Взять хоть тот телевизор с огромным экраном. И Барбару впечатлило, как небрежно Оливия употребила слово «фанатский», которое не ожидаешь услышать из уст пожилой дамы.

Лишь позже, возвращаясь домой словно в тумане, Барбара поймёт, что Оливия кружила вокруг той вещи, что привела её сюда, как бы очерчивая её контур. Снимая мерку. Слушая, как говорит гостья. Барбару подвергли мягкому и тактичному допросу, как на собеседовании при приёме на работу.

Мари забирает чайные приборы. Оливия и Барбара благодарят её. Когда Мари уходит, Оливия наклоняется вперед и произносит:

— Скажи, почему ты пишешь стихи? Чего ты хочешь от этого занятия?

Барбара опускает взгляд на свои руки, затем снова смотрит на пожилую поэтессу, сидящую напротив. Лицо поэтессы похоже на обтянутый кожей череп, лиф платья усеивают крошки «Орео», на ногах массивные старушечьи туфли и розовые чулки, но глаза сверкают и взгляд совершенно осознанный. Барбаре этот взгляд кажется волевым. Почти неистовым.

— Потому что я не понимаю этот мир. Я почти не различаю его. Иногда это сводит меня с ума, я не шучу.

— Хорошо, а делает ли сочинение стихов мир более понятным и менее безумным?

Барбара вспоминает, как изменилось лицо Ондовски в лифте, и как всё, что казалось ей реальностью, в этот миг пошло рябью. Она думает о звёздах на краю вселенной, невидимых, но горящих. Горящих. И она смеётся.

— Нет! Менее понятным! Более безумным! Но в этом занятии есть что-то особенное… Я не могу объяснить…

— Думаю, ты можешь, — говорит пожилая поэтесса.

Ну, может быть. Немного.

— Иногда я пишу строку… или больше одной строки… иногда целое стихотворение… и думаю: «Вооот. Хорошо получилось». И это умиротворяет. Словно у тебя чешется спина между лопатками, и ты думаешь, что не сможешь дотянуться, но ты можешь, ещё чуть-чуть, и, о боже… какое облегчение.

— Избавление от зуда приносит облегчение, — говорит пожилая поэтесса. — Не так ли?

— Да! — почти выкрикивает Барбара, — Да! Или словно это нарыв, гнойник, и ты… ты должна…

— Ты должна выдавить гной, — заканчивает Оливия. Она поднимает большой палец вверх, как автостопщик на дороге. — В колледже этому не учат, верно? Нет. Идея о том, что творческий порыв — это способ избавиться от яда… или своего рода творческая дефекация… нет. Там такому не учат. Не смеют. Это слишком приземлённо. Слишком заурядно. Прочти мне написанную тобой строчку, которая тебе нравится. Ту, что дала тебе ощущение избавления от зуда.

Барбара задумывается. Она больше не нервничает. Она слишком занята, чтобы нервничать.