Пожилая поэтесса открывает глаза и зовёт Мари. У неё на удивление сильный голос. Барбара встревоженно думает, что её сочли бестолковой пустышкой, и женщина в светло-коричневых слаксах выпроводит её вон.
— У вас ещё двадцать минут, Ливви, — напоминает Мари.
Оливия не обращает на это внимания. Она смотрит на Барбару.
— Ты посещаешь занятия лично или с помощью «Зума»?
— Пока через «Зум», — отвечает Барбара. Она надеется, что сдержит слёзы до тех пор, пока не выйдет отсюда. Она-то думала, что всё идёт хорошо, вот незадача.
— Когда ты сможешь прийти? Лучше всего утром. Я тогда бодра… насколько можно быть бодрой в мои годы. Тебя устроит? Мари, принеси книжку.
Мари выходит, оставив Барбаре ровно столько времени, сколько нужно, чтобы вновь обрести дар речи.
— У меня нет занятий до одиннадцати.
— Полагаю, ты рано встаёшь, это прекрасно.
Вообще-то Барбара далеко не «жаворонок», но она думает, что это скоро изменится.
— Ты сможешь приходить с восьми до девяти? Или до половины десятого?
Мари возвращается с записной книжкой.
— До девяти, — говорит она. — До полдесятого слишком долго, Ливви.
На этот раз Оливия не высовывает язык, но корчит забавную рожицу, как ребёнок, которого заставляют доедать брокколи.
— Тогда, с восьми до девяти. В понедельник, вторник и пятницу. Среды отданы чёртовым докторам, а четверги — грёбаной тёлке-физиотерапевту. Этой
— Меня всё устраивает, — говорит Барбара. — Конечно, я могу приходить.
— Оставь принесённые стихи. И принеси ещё. Если у тебя есть мои книги, которые ты хотела бы подписать — приноси в следующий раз, и мы покончим с этой ерундой. Я тебя провожу. — Оливия нащупывает свои трости и начинает медленно подниматься. Это всё равно, что наблюдать в замедленной съёмке за возведением здания из деталей конструктора. Мари приближается, желая помочь, но пожилая поэтесса отмахивается, чуть не падая при этом обратно на кресло.
— Вам не нужно… — начинает Барбара.
— Нужно, — отрезает Оливия. Она уже запыхалась. — Я справлюсь. Пойдём. Накинь мне на плечи мою шубу.
— Псевдо, псевдо, — неосознанно произносит Барбара. Также она пишет некоторые свои строки — часто лучшие строки — неосознанно.
Оливия не просто смеётся над этим, она гогочет. Они медленно бредут по короткому коридору, старушку поэтессу почти не видно под меховой шубой. Мари поблизости, наблюдает за ними.
Возле двери, хрупкая рука хватает запястье Барбары. Тихим голосом с лёгким запахом изо рта, Оливия говорит:
— Эмили спрашивала, связаны ли твои стихи с тем, что ей нравится называть «чёрным опытом»?
— Ну… она говорила что-то подобное…
— Прочитанное мной стихотворение, и те, что читала ты, не о том, каково быть чёрным, не так ли?
— Нет, не о том.
Рука на запястье Барбары сжимается.
— Я собираюсь задать тебе вопрос, юная леди, и не смей мне солгать. Не смей. Пообещай мне.
— Я обещаю.
Пожилая поэтесса наклоняется ближе, вглядываясь в юное лицо Барбары. Она шепчет:
— Ты ведь понимаешь, что у тебя хорошо получается?
Но она шепчет в ответ:
— Да.
Она идёт домой словно в тумане, думая о последних словах Оливия. «Подарки хрупкие. Ты никогда не должна доверять свою жизнь тем, кто может её разрушить». Она не уточняет, о ком говорит, но Барбаре это и не нужно. Она получила, что хотела, и не собирается вновь возвращаться в дом Харрисов.
Холли заходит в свой офис и видит, что вся мебель пропала. Не только стол с креслами, но и её компьютер, телевизор и ковёр. Её мать стоит у окна и смотрит на улицу, так же, как это делает Холли, когда, по выражению Шарлотты, надевает свою
— Теперь ты можешь пойти домой, — произносит Шарлотта.
Открыв глаза, Холли сначала не понимает, где находится, но испытывает облегчение, что не в своём пустом офисе. Она оглядывается вокруг, и мир — реальный мир — обретает свою форму. Это комната на втором этаже «Дейз Инн», находящегося на полпути к городу. Её мать мертва. Первая мысль Холли после пробуждения:
