— А паровозу-то зачем?
— Он тоже есть хочет.
Свежий воздух и ходьба разгорячили Платона Сергеевича. Ему захотелось есть, и он теперь думал, как бы скорее дойти к жилью, к хлебу и чугунку с картошкой на столе.
Над озимыми зигзаг неба среди туч, как молния, вонзался в леса, окружавшие этот мир с тишиной и покоем. Казалось, сюда никогда не приходят тревоги, остаются где-то далеко-далеко.
Он еще дальше уходил от них — шел за телегой, где слышался смех его детей и Анфисы.
— Скоро теперь. Печь затопим, согреемся, — сказала шедшая рядом с Платоном Сергеевичем Феня. — Было бы ехать куда. Края нет — сколько земли у нас. Тут одна опасность, Платон Сергеевич. Если на диване лежать, через неделю кустами зарастешь. Такие у нас кусты шзбовитые: где получше да посветлее, скорей норовят.
Были выселки по лесам, совсем-то недавно, а теперь и не найдешь: с избами заросли, в землю втянуло. Не пейте, Платон Сергеевич. Такие места есть, куда и ворон костей не заносит.
Платон Сергеевич прошел молча, сказал:
— Оно и в домах такие места бывают.
Анфиса оглянулась, сказала Платону Сергеевичу:
— Ай же детишки у вас смышленые.
— Шалят, — ответил он.
На перекрестке дорог Анфиса свернула к своему дому.
— Тетя, куда вы? — нагнала ее и остановила Феня.
— К себе. У меня поживут.
Возле лампы с ясным стеклом Никанор читал вслух письмо. Катюша прислала.
Гордеевна сидела на лавке не шелохнувшись, слушала, отложив спицы и клубок с пряжей.
— «Живем хорошо мы, — читал Никанор, вглядываясь в округлые и ровные буковки на тетрадном листе. — Дали нам с Федей комнату в военном городке. Федя на своей службе. Редко дома бывает. Жду его. А вместе мы — ждем нашего Ваню…» То есть сына, — уточнил Никанор и продолжал: — «Пройдет зима. А весной встретим его. Летом все трое приедем. Так я соскучилась по дому, по Угре.
Тут разговор идет, будто бы Гитлер готовит войну и пойдет на нас скоро…»
Тут Никанор остановился, задумываясь. Случись что-ближе всех к войне Катя. Надо бы написать, что ежели худые вести будут, чтоб сразу домой ехала: тут никакое лихо не достанет.
— Надо бы, мать, запасец нам какой сделать. А то не дай бог…
Гордеевна перекрестилась.
— Господи! А как же Катюша там?
— «Но вы не бойтесь, — продолжал читать Никанор. — У нас тоже большие силы. Пишу письмо поздно вечером.
Феди все нет. Спят все давно, а я его жду. Обещал сегодня прийти. Может, и не придет…»
Снаружи с гулом ударило в стену. Это Кирьян колол дрова. Бросал звонкие поленца в ворох, из которого свежила сквозь сумрак снеговым светом береста. Распрямился, и вдруг как огонь полыхнул по сердцу. Рядом с поленницей бился на ветру платок над кромкой золотистых волос. Не поверил: слишком уж ждал, чтоб поверить, что так просто придет она.
«Киря, перевези».
Никанор вышел во двор помочь сыну сложить дрова и вдруг увидел огонь в избе Фени.
«Приехала. Завеялся опять парень. Пошла карусель», — и задумался, что могло все быть и не так, если бы был Митя дома… Федор Григорьевич…
Никанор стоял посреди двора. Какая-то неулажениая жизнь.
Над хутором неслись тучи в неисповедимую даль, где зияла огненно полоска заката, словно вещала о пожарах мятущейся земли.
На Угре с рассвета стучали два топора — Никанор и Кирьян ставили новые клади. Старые еще весной смело половодьем. Стлань в три тесины широко и крепко лежала на скрещенных опорах, с укосом врезавшихся в дно реки. Перильца березовые, как стрелы, вонзались в прибрежные лозинники. Отсюда, из зеленой затени, расходились тропки в свои пути и, как на ладони, смеживались и скрещивались в невестимом гаданье среди полей.
Никанор был доволен работой. Подзадоривал сына.
Тот в распоясанной сатиновой рубашке легко тесал и рубил топором, но не спешил.
— Гляжу на тебя, малый. Раз топором ты клюнешь и задумываешься чего-то, вроде как бы скучаешь. Того и гляди с кладей рухнешь. Если уж рухнешь, топор на дне не забудь.
— Нс задумываюсь, а жду, пока топор остынет. А то искры летят.
Никанор, постукивая, как бы ласкал обушком шляпку встрявшего в жердину гвоздя.
— Искры у тебя с Фенькой летят. Это верно. Никак не остынешь. Прямо пожар!
Ударил Кирьян. Жахнуло по реке. Из-под берега всполошно метпулся чирок.
— Или подпалило кого?
— Ведь год. Сколько ж этому гореть? — перешел Никанор на разговор более серьезный, в котором еще и хотел сказать сыну про один вроде бы слушок. Но не торопился: есть время. — И уголька на свой самовар не останете-я, — добавил он, — так загоришься… Вон зятек, Федя-то Невидов, с нашей Катюшкой сразу свой кол и врубили. На границе, поимей в виду, у врага на глазу, считай. Бойся! А один и без врага пропадешь. Без семьи человек, что верста в поле. Вот у него и сын-побег уже есть радость. Все — за год, что ты с Фенькой на гульбу скосил.
— Кому что. Трава и та по-разному растет.
— А на корню.
Топор Кирьяна, звякнув, скользнул по гвоздю. Гвоздь покривился. Кирьян вывернул его.
— Сверчка на новоселье готовь, папаня.
— На чье же?
— На мое с хозяйкой.
— У известной хозяйки свой дом.
— На сосновой круче — там срублю. Уже глядели. Вот где красота!
