Жаль было расставаться с Москвой — с полюбившейся улицей, — с таким приветом встретила ее: работай, учись, живи без страха. В новом, среди новых людей и новых забот таяло прошлое, как овражный лед под солнцем. Зеленели ростки нежданных надежд; вздыхала, мечтала и улыбалась: пройдут годы-станет врачом, будет тут и работать… Нет, нет — уедет на Угру, и заживут с Кирей в своем доме; видела и место — в Архангельском, где больница на высоком берегу в соснах. Ах, как по-весеннему стонут кукушки там над лиловой и желтой травкой.
Да что-то и совестно, не поймет. Подолгу не отходила от окна. На аллеях тлели сырые сугробы листьев, курился дымок, дурманило, как в малиновых гарях, и приближалось, приближалось. То ли с угара от сжигаемых листьев, то ли от тоски, а словно хворала.
Вдруг будто сразу и решила.
Гуляла с детишками Горбачева за Каначковыми прудами.
Среди березовой рощи стояла сторожка. Рядом с ней — копна. Феня подошла, повалилась на копну, зарылась лицом в сено. Вдыхала теплые, терпкие черемуховые-радостные запахи; свет памяти воскрешал видения зеленых лугов, Угру в задумчивой тиши олешников. Потянуло сердце… Вот так и птицы летят с чужбины.
Детишки — Алеша и Машенька — подбежали к Фене.
Алеша, в старой кепочке и в коротком пальтишке, совсем еще маленький, только недавно шесть исполнилось. Задумчив и смышлен, с темными глазами — в отца.
Проглядывала трогательная улыбка, какая бывает у детей с душою нежной. Такие дети жалостливы; их обижают, но со слезами в отчаянии своем малом они, спасая от боли какую-нибудь мошку, готовы встать перед сильным.
Сестренка на год старше братца. Она в материнской теплой косынке, в ватничке, подаренном соседями. Светлый лопушок волос на лбу, да глаза как льняные цветки — Машенька.
Феня присела перед Алешей и Машенькой, поправила на них одежонку.
«Уеду. А как же они? Как же их оставлю? — подумала она. — А ну-ка в гости ко мне».
— Домой, — сказала Феня, заторопилась.
Почему так рано? Они не хотели домой, в сумрак комнаты, где лежал на диване отец, совсем бросивший работу. Не было сил встать и работать: какой лишний кусок, какая копейка — детям, а сам уж как-нибудь.
Дом за деревянным мостом через реку.
В этом же доме жил и Лазухин.
Феня встретила его на улпце. Он нес от колонки ведро с водой.
— Пармен, ты зайди потом, — сказала она.
Поставил ведро, посмотрел вслед, как шла Феня с детишками.
«Лучинушка, лучина, что же не светло горишь?
А светло…»
В каморке сумрак, едва цедился свет от окна, зеленел на влажных гераньках в железных проржавевших бкиках.
Платон Сергеевич — хозяин каморки — лежал под лоскутным одеялом на старом диване, ветхом, с прорвавшимися из обивки пружинами. Поднялся. Потер больную грудь.
— Пришли, — сказал он детям. Улыбка с грустью, как свечкой, осветила его — лицо, бледное, истлелое и тихое.
— Платон Сергеевич, да что ж я придумала, — с загадочностью сказала Феня. — Вот подниму вас с вашего промшелого дивана.
— Даст бог здоровья, и сам встану.
Феня раскрыла форточку — едва выбила ее, так засырела. В духоту каморки влилась свежесть, даже шум прошел под обоями, отставшими кое-где от стен в запревшей затхлости.
— Вам свежий воздух скорее бога поможет. А то вон и стены прокисли, ответила Феня.
— Дом такой. Гниет, — сказал Платон Сергеевич и закашлял, сгорбись, постукивая в грудь кулаком, чтоб както унять боль.
— На волю надо. Ее вон сколько! У нас и ягоды разные, и грибы. А на речке воздух какой! Вам еще и детишек лелеять, а не вином сокрушаться.
Вошел Лазухин. Ребятам по куску сахара дал, и сели они в свой уголок за кроватью, обсасывая сахар, показывали друг другу, как много у кого осталось.
Лазухин сел на стул к окну.
Феня стояла посреди комнаты. Белый платок обнимал ее плечи. Золотились волосы, синева в глазах.
«Вот она, красота! — подумал Лазухин. — Это и отберет себе жязнь — самое ценное».
— Уезжаю завтра, — сказала Феня, — и хотела бы, чтоб Платон Сергеевич, Машенька и Алеша поехали со мной в деревню, в гости ко мне. А понравится пусть и жить остаются.
— В таком положении и гений лучше бы не придумал, — согласился Лазухин.
— Куда мне с ребятами? Далеко. Да и людей там не знаю, — ответил Платон Сергеевич.
— Ты хоть глянь, сам покажись. А люди всюду свои.
Не понравится — приедешь, — не ожидал Лазухик, что надо уговаривать его.
— Туда да обратно с детьми, — сокрушенно сказал и опустил голову. Ехать ему не хотелось. Что изменится?
Всюду одно и то же для него и для детей: мать для них не найдешь, хоть весь свет обойди.
— Дело твое, конечно. А они как? — показал Лазухин на ребятишек.
— Тут свои люди. Что случись-детей пристроят.
А там… а там по чужим дворам ходить.
— Со мной они, — сказала Феня.
— И я не оставлю, если что. Ты мне веришь, Платон Сергеевич?
— Нет, не поеду, — вдруг с решимостью сказал он.
Фепя надела пальто, повязалась платком. Не торопилась: ведь проститься должна.
Лазухин не выдержал, подошел к Платону Сергеевичу, взял за плечи его.
