— Из дальней пуни, значит, переселяешься. Погоди в оглобли-то лезть. Слушай, что скажу, — и огляделся Никанор: нет ли кого поблизости?
Лишь стрижи стрикали над ними, да на далеком броду ребятишки ловили пескарей.
Кирьян оперся на перекладину, рядом оперся Никанор — плечом касался плеча сына.
Внизу мелась вода, с шелестом завихривалась за стояками, вспыхивала, как загоравшаяся смола. А ниже заворачивал омут. Этой весной, взъяренный половодьем, порвал кручину правого берега — сползла стена земли с кустами и деревьями. Грачи кричали над своими гнездами, пока вода не поглотила и вершины в своей мутной пропасти.
Над коварно-тихой бездной у самого обрыва накренились березы и, отражаясь, колыхались, вились призрачно белые их стволы.
— Митя сейчас в тюремной больнице лежит, — сказал Никанор. — Помрачение какое-то у него. Товарищ письмо прислал Фене. А она письмо тетке своей показывала и плакала, — еще туже к плечу сына прижался и тише заговорил: — Слух идет. Желавина вовсе не Федор Григорьевич убил, а… — Никанор поозирался по сторонам, — Митя с Фенькой убили.
Кирьян спокойно глядел, как из-под кладей неслась вода. В глубине метались листья кувшинок, словно что-то хватали.
— Будто Желавин-то Феньке свидание назначил, — зашептал Никанор. — Договорились на вечерок в месте условном. Она его проучить решила. Мите сказала про это. Пошла. А Митя — за ней, в сторонке ждал. С колуном-то и вышел на свидание. Фенька будто бы видела этот колун, а не успела. Желавин уже убитый лежал. А когда Федор-то Григорьевич на березе замерз, колун после под той березой и зарыли: — на мертвом, в случае чего, вина и покончилась бы.
— От кого слухи? — спросил Кирьян.
— А они не докладают, слухи-то… Она с Митькой веревочкой одной связана. И баба еще такая, тебя не связала печатью в сельсовете. Спасибо надо сказать и поклониться с прощанием… А слухи от Мити. Сам высказал в своем помрачении. И. просил, чтоб вместе с Фенькой его на суд вывели. А там и обвенчали одним приговором да за одной решеточкой повезли на далекую свадьбу.
— Он это сказал?
— Ждут, когда в себя придет. Последнее признание будет.
— Не верю я в это. И что Федор Григорьевич убил, не верю. Темный кто-то, какая-то сволочь! Узнать бы да встретить тут хмурой ночкой, — Кирьян распрямился, взмахнул топором. — Да и концы туда. Вот так. И земля не узнает.
Топор поранул воду и, косо сносимый быстриной, блеснув лезом из глубины, — исчез.
Никанор глядел на то место, где затонул топор. Вода всколыхнулась, прорябила пузырями.
— На дно лег. Так и ты свои мысли туда же, чтоб и бряку не было. А то поглубже и поохладнее дно найдут.
— Да хоть на дно, а с правдой.
— Иди… иди… — громче повторил Никанор. — Покоя нам с матерью нет от твоей с Фенькой петли окаянной.
Никанор стал снимать рубашку:
— Ты на дно с правдой. А я за топором. Добро не оставлю. Пока не сыщу, домой не явлюсь. Или у тебя Цель специальная: пусть и отец как топор поплавает, — решил еще так и разжалобить сына Никанор.
— Прости. Думал, что это лишний у нас топор. Три топора в доме.
— Всем по топору. Мне и тебе — в лес ходить. И матери. Что коснись — по соседям ей бегать прикажешь?
Лишнего ничего нет.
— Барахлом весь чердак завален.
— Новое завелось. Ай плохо! Л чердак расчистим.
Комнатку устроим. Тебе. Отдельную. А то на сеновалах все бока протер. Как еще Фенька терпит. Мужа, поди, вспоминает. Хоть на мягком спала.
Кирьян живо разделся и бросился с кладей. В воде раскрыл глаза. Зеленоватая муть вокруг, и дрожали оранжевые блики солнца, а впереди, по низу, полоса чернее ночи: омут.
Кирьян вынырнул. Засмеялся:
— Холодина на дне, папаня. И правды там не видать.
Вся на солнышке греется… Я сейчас в корчи нырну.
Кирьян набрал воздуха и снова скрылся. Быстро поплыл к черневшей полосе, и вдруг почувствовал, как какая-то сила потянула его… Выбросило далеко от кладеи.
— Вылезай! — крикнул Никанор. — На чердаке, кажись, вспомнил, есть еще один. Плотницкий. Только обушок сделать.
— Ржавый какой-нибудь.
— Без дела и человек ржавеет. Поработаешь — заблестит.
— Сейчас. Дух вот только наберу.
Кирьян нырнул в третий раз. На быстрине схватился за корч — свая вроде бы, и прижался к дну, пополз. Студено дышали родники. Увидел топорище. Стояло торчмя в песке. Но не успел схватить.
— Вылезай, тебе говорят, — донесся голос отца.
— Не торопись… А вон там, у омута, клади были когда-то? — спросил Кирьян. — Стояки вндать.
— Это давно. При барине. Дно в омут поползло.
Кирьян чуть подплыл, примериваясь, как бы поточнее нырнуть-схватиться за корч.
— Да ляд с ним. И не топор, а так. Им только воду рубить, — махнул рукой Никанор.
Вода пробурлила и притихла на том месте, где только что был Кирьян; была какое-то мгновение гладкой, как стекло. Но вот опять всколыхнулась, и на поверхности показалась рука с топором, а потом голова сына в темной тине. И этот топор над водой, и лицо в тине чем-то страшным отразились в сердце Никанора.
Кирьян снизу подал отцу топор. Выбрался на клади.
Стал одеваться.
