Феня поставила на стол бутылку и стакан, хотела подать и закуску, но Стройков отказался.
— Оторвет мне голову Глафира, если узнает — он с жадностью глотнул квасу, а бутылку крепко запечатал пробкой. — Это убери. Кирьке останется.
— Киря не сохнет по ней.
— Верю. Жалеет тебя… А секрет у меня такой Думаю, как тебя выручить, на случай. Не по вине, а по правде… Сволочь он! Такое на человека наговорить. Сведения есть, помрачение у него, иначе трудно поверить: сам на себя в убийстве показал. Может, опомнится. А может в помрачении и высказался-и так могут предположить. Дело, конечно, долгое. Надо разобраться. Так это просто не решается.
— Алексей Иваныч, ведь не было этого. Как же он мог так сказать?
— Феня прямо поглядела в глаза Стройкову, чтоб поверил, будто от этого взгляда все и решалось.
— Значит, способен на это, — сказал Стройкой.
— В нем и жалостное было. Поглядит на меня, в душе защемит с его какой-то тоски. Поникнет. А то весь как пожар бешеный… Лучше не вспоминать.
— Да ты сядь. Сядь, — Стройков поднялся и подставил к другой стороне стола табуретку.
Феня села, смирно положив на колени тонкие, какие-то прозрачные руки.
— Когда ж эта история кончится? — не спрашивала, задумалась перед неизвестностью.
— Это такая ваша жизнь. Сами заварили.
— Кто же себе такую жизнь сам-то заваривает?
— Судьба, значит? Лошадка завезла? А вожжи для чего? Не связывалась бы с Кирькой, сидел бы на этом месте не я, а твой Дмитрий. Уж дома был бы. Но за такие подлые способности туда ему и дорога! Потому и не любила. Вины твоей перед ним нет. Подлец! — выругался Стройков и с яростью отпил из кружки.
— Вдруг поверят вранью-то его? Что будет, Алексей Иваныч?
— Вот это уж разговор. Тебя, если смотреть по тому, что высказал, он хоть и запутал, но не совсем. Не соучаствовала в убийстве. Доля твоей вины в сокрытии преступления. Грозил он тебе — ты и скрыла происшедшее.
— Ведь не было этого, — с отчаяньем сказала Феня.
— Мы предполагаем. Рассуждения лишь.
— Алексей Иваныч, да это же и слышать страшно.
— Слушай!.. Все знать должна. Другое дело, ты подвела к убийству из особых к тому побуждений. Это называется подстрекательство. И тут на тебе статья закона, которая предусматривает преступление, совершенное исполнителем.
Феня закрыла лицо руками.
— Вот и все в основном, — сказал Стройков. — Многое в твою пользу. Можешь и вовсе избежать неприятностей.
— За наговор-то?
— Не так все просто… Наговор какой! Сам в убийстве признался. На себя показал. За это… — он закрыл кружку рукой.
Феня поднялась. В гневе красота ее как-то сверкнула перед Стройковым — ее глаза, и даже косынка рябиновая, показалось ему, метнулась пламенем.
— Себя потащил и меня туда же! А если я, Алексей Иваныч, на его ложь без пощады пойду, раз правду нельзя доказать?
— Правду пока не трогай. До нее далеко. Бывает, и рядом не увидишь. Сама знаешь, как ее с Кирькой-то скрывала. И милуйтесь, раз хорошо. Не мешают.
— Это особое, Алексей Иванович. Я при всех скажу: «Люблю…» И знают давно все. Кому ложь и измена, а по мне — моя воля.
— А он, Митя, по твоей воле жить не хочет. Не покоряется. Вот и огонь и помрачение.
— И это особое, Алексей Иванович. Я про другое. Если и я без пощады пойду, сказала же?
— С чем? С вилами?
— Я и без вил вонжу-тошно станет. Для тумана я во всей этой истории. А в тумане человек один тенью стоит.
— Какой человек?
— А вот будет суд — и скажу.
— Какой тебе еще суд!
— Это верно. На суд не пойду. Лучше в омут. Прямо с новых кладей.
Стройков по столу стукнул.
— Дура! Красивая и рассуждаешь умеючи, а дуря!
— Зато правду докажу. Не убивала! Не видела! И гс от позора бегу, а мутно мне: всякая тварь грязнит, как ей хочется.
— Я к тебе с добром приехал. Помочь хочу. И не один. А ты — в омут. Вот и приезжай в другой раз. Мне или не веришь? Ведь знать-то надо, с чего это он так на себя наговорил? Мелочь какую упустишь-дырочку-весь мешок раструсится.
— С чего наговорил? Погубить меня хочет. Вот и все.
Зря голову ломаете.
— Погубить ценою своей жизни? Не слишком ли?
— Ему все равно. Жалел он себя, когда казенные прогуливал, — тюрьмой пахло? А когда на Кирю с ружьем шел? А сейчас и вовсе. Жизнь для него-копейка.
— Кстати; моя Глафира переживает за тебя. Запутала, говорит, бабу. Кончать надо; Мутит он — дна не видно. А может, запутывает что — скрыть хочет?.. А теперь как на дуду мне скажи, что за человек, о котором ты упомянула?
— Так ведь как бы хуже наговора не вышло?
— Зачем тогда грозить, если боишься?.. Что ж, пожалуй, и все. А квас отличный, — сказал Стройкой и поднялся.
Феня остановила его.
— Может, на дорожку?..
Стройков подумал, согласился.
— Если что ради выходного, — и опять сел на лавку в углу стола. — Да пробку я там крепко забил.
— Ничего. Вывернем.
Феня сильно прижала бутылку к груди и, как в гневе, раздувая ноздри, чуть пригнув голову, потянула пробку, поглядывая с синей горячкой в глазах на Стройкова.
Сама налила в стакан до краев, и видел Стройков ее открытую выше локтя руку с жарком загорелой кожи.
«Такую не больно-то бросишь, — подумал он. — Понимаю Митю. Да Кирькино это царство до последней жилочки».
