— Молчи пока. И Кирьке не говори. Сам скажу. Надо смотреть очень осторожно. И ты гляди.
— Страшно, Алексей Иваныч.
— Не одна ведь, а с Кирькой… До встречи. Надеюсь — приятной.
Стройков привязал своего гнедка к телеге, приткнувшейся к риге, разворошил уже обмякшую, волглую траву — подгреб поближе к морде копя; принялся ладонями смахивать пыль с плаща… Никанор уже стоял на крыльце. Разморенный сном, щурясь, наблюдал за ним.
— С добрым утром, хозяин! — поднял запыленную руку Стройков.
— Кому утро, а для кого ночь не кончилась. С чего это вас в такую рань, Алексей Иванович? Случилось что?
— Никиту мне.
Никанор насторожился. Огляделся, словно бы искал что-то, запретное… У стены, возле крыльца, стояли торчмя забытые Кирьяном с вечера удочки. В трех шагах от них, поближе к плетню, — ведро… с речной водой, должно быть, припасенной Кирьяном на утро; любил парень ополаскиваться пахучей, настоянной на водяных лилиях, куге и камышах речных. А за воротами, за лесом, рассвет уже зарумянил край одинокого, над горизонтом, облачка. Справа, над затуманенными лугами, рубиновым кристаллом горела звезда… И Никанора словно бы подпалило что-то-глаза озорно блеснули:
— Алексей Иванович, да вы, наверно, позабыли уж, как и леща подсекать. Дрыхнет Никита. И такая зорька проклевывается. Банка с червями там…
— Стройков и сам не понял, как оказался у крыльцав руке держал удочку.
— Там, — показал Никанор в край избы. — У поленницы. Сам вчера накопал. Полная банка. Черни!.. А Никиту я пришлю. Прозеваться не успеет-будет рядом с вами.
Озираясь — не видит ли кто? — Стройков вытащил банку.
— И ведро — ведро прихватите, — догнал его Никанор уже в огороде.
И только теперь, взявшись за дужку ведра, остановившись, Строиков опомнился:
— И-ы-эх! Соблазнил, старый черт. И рад. Вот, — вынул он из нагрудного кармана гимнастерки белую, шелковую леску. — С весны ношу. Новенькая. А ты…
— Во-о-он там-за орешником, — показывал Никанор к Угре. — Там колода лежит. На нее и садитесь. Там еще и рогатинки у берега, по чистинке — для удочек. Туда я Никиту пришлю.
Не успел скрыться Строиков, на своем дворе показался Никита. Позевал, на свет поглядел. Рановато. И еще поспать можно. Никанор накинул на плечи ватник, нахлобучил картуз, заторопился на улицу. И будто с проулка вынырнул — к Никитиной усадьбе:
— Чего не спится, сосед?
— Да вот, звезды считаю…
— По делу я шел, Никита Васильевич. Какой-то, смотрю, сидит на твоем бережку. Такую рыбину выхватил! Руками ее к земле. А она его — за руки. Как бы не загрызла: тебе ответ держать — твое место.
И погрызет, жабры ему в горло, — мрачно сказал Никита. — Не лезь на чужое!
Сои с него как рукой сняло. Тут же выдернул из-под стрехи удочку и, согнувшись задами, по картофельным грядам побежал к Угре.
Человек сидел на колоде, накрывшись с головой планом, от комаров должно быть, подымливал папироской.
Никита заходил на него со спины. Выдернул дернину, подкрался и, размахнувшись, огрел его по голове. Дернина развалилась.
— Я тебе покажу, какие рыбины здесь водятся. Не захочешь и раков с болота.
Человек встал, сбросил на землю плащ:
— Ты что это?!
Перед Никитой стоял Строиков. Никита попятился, оступился в ямку повалился в крапиву.
— Да ведь я… Алексеи Иванович, — барахтался он в крапиве, обжигаясь. — Я думал это… как ее… лось.
— Ло-о-ось! Это в плаще-то?! — стряхивая землю с галифе и отплевываясь, уточнил Строиков.
— А может, где и на рога подцепил, плащ-то. Заповеднили их, так они шастают теперь и по хуторам.
— Встречается, и с удочкой шастают?
Никита выбрался из крапивы:
— А как дрессированный. Вон в цирке видел: медведь вилочкой макароны кушает.
— Ладно, садись, циркач, — уже незлобливо, чертыхаясь и на Никанора, предложил Строиков. — Дрессированный. Надо же!..
Осторожно, подальше от Стройкова, Никита сел на колоду, тотчас же принялся разматывать удочку.
— Только не дыши так… Аж свистит в ноздрях. Дрессировщик.
— От радости, Алексей Иванович. Вместе половим.
— От злости. Жмот! Так ударил. Правду люди-то говорят…
Это было рыбное место Никиты. Его все знали на хуторе. Но попробуй, сядь кто. Узнает Никита — а бригадиру в колхозе не трудно найти, к чему можно придраться, — и трудодень срежет, не остановится. Знали в Нивяном эту бешеную слабость Никиты и не связывались с ним. Угра велика. И ребятишкам наказывали: не ходи к колоде — не лезь в чужое! Говорили, что в воде там косы торчат, и нора змеиная под берегом, и какая-то волосатая рожа со дна блажится… Да Никита и сам сторожил зорко заповедный свой бочажок.
— Так вот где она, твоя вотчина, — ворчал, больше для острастки, Строиков, потирая голову, шею. — Жмот.
— Да и про вас говорят, Алексей Иванович, не гневайтесь: до чужого курева как дорветесь, хоть весь кисет отдавай.
— Искуриваю много. А до магазинов далеко бывает. С вами не закуришь? Так вот… — Строиков поменял червяка и забросил поплавок подальше от берега. — Это место-то твое, что ж, единоличное? Как у барина, что ль?
