— Поля была уверена: все обойдется. Я, признаться, не совсем. Мы еше поговорим. За что тебя? Все мне расскажешь. Но прежде ответь: будет ли война? Идут слухи. Да и не только слухи. В апреле у нас призвали мужчин старших возрастов. Перед полевыми работами! Такого никогда не было. Чувствуется какая-то тревога.
— Потом… потом, Родион… А передо мной извинились.
— Но годы…
— Молчи. Бил враг.
Из сельсовета Родион Петрович позвонил в милицию.
Передал дежурному просьбу, что Стройкова ждут сегодня в лесничестве по важному делу.
В селе было тихо.
Посреди площади с колодцем одиноко блестело на срубе ведро.
Вышли к Угре. Любимое место Поли. В воде камень, до которого, разувшись, добиралась она по шафранной мели и ложилась, обняв эту глыбину.
Под берегом бочаг родниковый. В него когда-то окунул Дементий Федорович сына своего. Поднял над рекой: «Родная твоя!»
Камень будто бы стремился навстречу течению- рассекал гладь мерцавшими стрелами. А вокруг темная вода и медленное движение тумана, из которого поднимались клубы пара и, охладев, опускались. Так по всей реке шло это тяжелое движение, словно что-то тайное творилось в глубинах, похожее па страшную работу, которую застали вдруг люди, и река настороженно замедлила ее.
— Сколько тайн на свете! Но из всех тайн самая непостижимая — судьба, та, что еще ждет за близкой, или отдаленной завесой, за которую невозможно проникнуть — глянуть, что там впереди.
Они повернули к дому. Под звездами темная крыша была похожа на крылья птицы, а просветы в окнах — золотые глаза ее.
В душе этого дома светил огонь.
Наверху стол накрыт белой скатертью.
На столе бутылки с настойками, рюмки, тарелочки и вилки. Нарезан окорок сырого копчения. В сковороде яичница. Салат из зеленого лука и редиски залит сметаной. Горка вяленых окуньков в лозовой плетенке. Посреди — в вазочке с водой снопик васильков: те самые васильки, которые Дементий Федорович нарвал дорогой во ржи. Густая свежая синева их была красотой этого стола.
Но нет красоты без хозяйки дома, пока с улыбкой не войдет она, переодетая и помолодевшая.
Вот и пришла. На ней розовая кофточка, сережки с бирюзинками камней.
От нее чуть-чуть пахло духами: казалось, внесли в комнату веточку сирени.
Дементию Федоровичу этот запах напомнил о жене и о чем-то далеком, где тоже была она, Поля его. Без нее будто и не было у него жизни, будто не помнил, что было до нее.
— Да это же сказка! — воскликнул он. — И ты, Юленька, царевна ее. Сколько тут всего. Вот царство!
— Это тебе после долгого отсутствия так кажется, — сказал Родион Петрович.
Налили и, стоя, не чокаясь, подняли рюмки.
Штора на окне тяжело раздувалась, наливаясь ветром, и с шорохом опадала — дышала, обдавая комнату прохладой. За рекой заиграла гармонь. Щемяще-нежные звуки приблизились и вдруг отдалились: куда-то в поле вышла гармонь, звала на свидание.
— За твое возвращение, Демент!
Когда сели, Юлия положила на тарелочку гостя большой пласт яичницы.
— Постойте. Не все сразу. Дайте ощутить вкус рябиновой. До чего ж хороша!
— А можжевеловую не пробовал? — спросил Родион Петрович. — Есть и моховая.
— Он даже бурьян в бутылках настаивает, — улыбнулась Юлия.
— Делаю опыты, — пояснил Родион Петрович. — Вино должно быть целебным.
— Налей моховой. Такой вряд ли где попробуешь. — Дементий Федорович попробовал настойку на мху.
— Что? — поинтересовался Родион Петрович.
— Болотом пахнет.
— Не может пахнуть болотом моховая-себряковская.
— Прости. Я не так выразился. Она пахнет медом, в который добавили торфа и потихоньку разболтали в этой бутылке.
— Не смейся. Ты заметил, мох не гниет. Седеет, но не гниет. Сила!
— Тогда еще одну!
Под окнами захрапел остановившийся конь.
Стройков приехал.
Родион Петрович вышел на улицу. Поздоровался.
Стройков строго под козырек взял; дал знать — по делу приехал.
Он был недоволен и мрачен: подняли его, когда он хотел выспаться, и жена ругала его работу, да и этот дом для Стройкова никогда не был желанным в его дорогах.
Бывал тут редко.
— Что случилось? — спросил он, заводя во двор коня.
Родион Петрович вынес из пуни большую охапку сена, положил перед конем. Сказал:
— Елагин Дементий Федорович у меня.
— А я тут при чем? — с показным от злости равнодушием отозвался Стройков, хотя сразу и смекнул, что ночь будет с разговором любопытным. Не забыть бы коня напоить, как остынет.
Он снял сбрую — подпруги, седло с звякнувшими стременами, уздечку и взвалил все на дрова под навесом.
Тут же поставил и коня.
Вышла хозяйка, встретить званого гостя, Подала ему полотенце. Он умылся. Крепко растер лицо.
— Не забыть бы коня напоить, — напомнил он и хозяйке.
— Напоим и накормим, Алексей Иванович. Не беспокойтесь.
Стройков было первым поднялся наверх. Но перед последней ступенькой остановился, дождался хозяйку и, как положено, пропустил ее вперед, чтоб она видела его уважение к ней.
