— Я знаю, что делаю, — с прежней мрачностью ответил Строиков.
Он презирал поучения людей несведующих. Как это так: человек но карте рассказывает про дорогу другому, который пешком исходил ее.
— Свои дела иногда надо проверять умом друзей. Ум хорошо — два лучше.
— Дела мои проверяются по работе людьми не только ури^ыми, но и знающими.
Дементий Федорович еще раз, громче позвал Родиона Петровича.
Тот вошел.
— Если ты, Демент, посчитал, что я, как хозяин дома. должен непременно быть за столом, то это лишнее. Или разговор ваш окончен?
— Нет.
— При некоторых разговорах, действительно, бывают посторонние при всей вере им, — сказал еще Родион Петрович. — В каждой работе есть свои секреты.
— Об этих секретах скоро узнают все, — был ответ Дементия Федоровича.
— Но секреты иногда и попридержнвают. Обстановка.
А может, вдруг изменится от излишней болтовни, — сказал Стройков. — Это секреты нашей работы.
В словах Стройкова была доля истины: действительно, имел ли право Дементпй Федорович на огласку того, что хотел он сказать? Но Родиону Петровичу он верил.
— После разговора мы, возможно, по твоему совету, Стройков, и вынесем решение держать язык за зубами, — согласен был Дементий Федорович с предостережением Стройкова.
— Поняли и насторожились. Значит, есть! Не лучше ли повременить с этим разговором, — сказал Стройков, противясь тому, что могло помешать его работе.
Стройков встал: хотел совсем прекратить разговор, намереваясь продолжить его где-нибудь в другом месте.
— Жаль. Я завтра уезжаю. Но Роде я скажу все равно. Он многое знает из наших прежних бесед с ним.
— Как только, Демент, ты начнешь свой рассказ, я тотчас уйду. Разговор должен состояться. Но коли начало я слышал, дозвольте и мне высказать свои соображения. Я не посторонний: дело касается мужа моей сестры, а следовательно, и меня.
— Прежде об этом молчали. Тихо посиживали. И не надо торопиться сейчас, — посоветовал Стройков, присаживаясь к столу, чтоб выслушать Родиона Петровича.
— Отвечу. Меня о родстве никто не спрашивал, и было бы глупо назойливостью оповещать об этом. Сестра просила молчать — смириться, чтоб я не усугубил и без того тяжелое положение ее мужа. Оно могло стать совсем безнадежным. Так считала она. И третья причина. Молчал, как выразились вы, для сохранения нужной обстановки: была опасность дать сигнал истинному преступнику.
— Вот как, — сказал Стройков, настораживаясь, — И тогда не поделились со мной своими опасениями.
— Алексей Иванович, вы меня и сейчас с неохотой слушаете. Тогда, как и сейчас, я был против обвинения в убийстве Федора Григорьевича. Вы об этом и слышать не хотели. Теперь же идут слухи о признании Дмитрия в его преступлении.
— Сказано им в помрачении, — уточнил Стройков.
— От того, что на него пало, можно помрачиться. Я искренне жалею этого человека, загубленного мытарствами.
— Первое мытарство-он сам.
— Это следствие. А первое-смерть отца, в которой много загадочного. Но нет вины в убийстве. Он, скорее, принял по каким-то случайностям эту вину или какая-то подлая рука направила ее на него. На топоре с клеймом и замкнулся круг. Исключаю, что это сделал Митя или Фен я.
— Что исключаете, убийство или что ОЕ!Н направили вину? — спросил Стройков.
— Исключаю и то и другое.
— Значит, семья эта ни в чем не повинна. Так кто же?
Кто убийца? Не Федор Григорьевич, так кто? — требовательно спросил Стройков с горячностью.
— Люди седых лет чаще обращают свой взор в прошлое, может, потому, что там заключено изначальное в их судьбе? И еще, пройденный путь-это наследство. Зрелость оставляет его последующему для более разумного пользования жизнью.
Стройков откинулся на спинку стула.
— Так кого там увидели?
— Он стоял в моей памяти, как музейная фигура, одетая в затхлые одежды. Она вдруг шевельнулась как-то грубо, мучительно, словно жизнь содрогнулась в ней. Эта фигура — Викентий Ловягин.
— Еще один мертвец в этой истории. Не слишком ли много загадок они задают живым?
— Смерть Ловягина не засвидетельствована. Пропал в болоте — и все. А вдруг не пропал?
— Он убийца?
— Предположим. Кто нам мешает предположить?
— За что убил? Кто такой Желавип, чтобы так изза него рисковать? Ведь если, по вашему предположению, Ловягин не пропал, то жить-то он должен скрытно, притаенно. Что же его заставило рисковать жизнью, выйти и убить Желавина?
— Сделаем еще, может, и не одно предположение.
Поглядим, что получится.
— Из пустого ведра воды не зачерпнешь. Но допусч тим, — согласился Стройков. — Тогда, выходит, Ловягин топором Федора Григорьевича убил Желавина и зарыл топор. А Федор Григорьевич, выходит, видел, как зарывал Ловягин? Потом, именно на этом месте, решил покончить с собой. Какое славное место!
— Сам Федор Григорьевич зарыл, — сказал Родион Петрович.
— Убил и зарыл. Или соучаствовал с Ловягиньш? — спросил Стройков.
— Как известно и вам, — продолжал Родион Петрович, — клейменый топор Жигаревых пропал накануне убийства Желавина. И будто в предчувствии недоброго они боялись, что топор будет подброшен. Что было и исполнено.
— По вашему предположению!
— Да.
