— Я хочу пожелать всем успеха в предстоящих сражениях. Когда над Германией была ночь, другим светило солнце, голос фюрера звал нас выйти из тьмы на тот путь, по которому шли рыцари ордена, чтоб германским мечом завоевать германскому плугу землю, а нашей нации _ хлеб насущный. Через несколько часов исторический сигнал возвестит о начале похода. За нашу победу! За великую Германию, за нашего фюрера, господа!
По залу прошелестело, черный блеск крестов дрогнул на мундирах, и в едином порыве руки взметнулись.
— Хайль!
Это сборище знало, как воевать; прошло через высшие классы военной выучки, где горький опыт прошлой войны не учил добру, а освещал дотошной памятью ошибки, чтоб не повторять их в будущем кровопролитии.
Были подняты бокалы за Вихерта с возгласами о егй доблести. Это приятно ему, но излишние похвалы возбуждают в других ревнивые чувства, а зависть чревата коварством.
Он сказал в ответ:
— Господа! Я уверен в каждом из вас. И в том случае, когда ваше будущее в какой-то степени будет зависеть от моего внимания к вашим заслугам, я буду справедлив, — сказал он так, чтоб вселить особое уважение к себе. Если даже такого уважения нет, то заботы каждого о своем будущем заставят ценить его, полковника Вихерта…
Со двора разъезжались машины и мотоциклы. Слышался треск моторов и смех.
— Это был музей, где нам, как за стеклом, показали, что такое ужин.
— Не болтай! Я успел проглотить кусочек сыра.
— Но мы выпили. А это намек: закусывай завтра в России.
— Говорят, девочки там… Француженки — сухой паек по сравнению с ними.
— У тебя, Мюллер, опыт по этой части.
— Я предпочитаю эту часть всем частям света.
Вихерт перед сном прошелся по саду. Завтра тяжелый день, и надо хорошо выспаться — быть бодрым и свежим.
Звонко пролился звук губной гармошки. Где-то раздался выстрел. Потом песня с выкриками. Все доносилось издали.
А тут тишина. Пьянило жасмином, сиренью и скошенной травой.
С треском пронесся мотоцикл по дороге.
«Неужели решено?»- подумал Вихерт, вдруг не поверив, что это последняя ночь, за которой в глубине континента, в хлебных и золотых землях откроются поля сражений — русские поля, и там, как мираж, далекая Москва с чудом кремлевских соборов.
Вихерт остановился возле фонтана с высохшим и заросшим травою бассейном. В темноте рядом зашуршало, и из кустов вышел садовник. Он прижимал к сердцу букет роз.
— Господин полковник! Смею ли сказать, изгнанный и отверженный. Но бог увидел и сжалился. На дороге России кланяюсь вам низко и желаю победы, — и, крестясь, протянул цветы. — Пусть первопрестольная такими же розами встретит вас.
— О, я слышу отличную речь! Вы русский? — взяв букет, удивился Вихерт.
Старик закрыл лицо руками и не то засмеялся, не то заплакал, плечи его дрожали.
А за рекой в этот вечер вроде бы тихо. Завтра воскресенье.
В высоте пурпурово окрашены закатом кучевые облака — к ясной погоде, по приметам.
После службы расходились командиры по своим домам.
На самой окраине городка, под кронами сосен, барак.
Первые два окошка от угла — Невидовых, комната и кухонька.
Федор давно дома. Укладывал под стеной дрова в поленницу. Только что наколол, и пахло от березовой коры талым сиегом.
В комнате раскрыто окно в полисадник. Зазеленели гряды укропа, и лук пустил сочное перо. У огорожи белые зонтики купырей; отступивший лес оставил их здесь рядом с дубком. Кто-то порубил его, и теперь будто в гневе вздымал он корявые, в бородавчатых наростях сучья. Федор еще прошлой осенью засмолил его раны и перевязал старыми бинтами. Бинты кое-где порыжели от сока, но листва прорвалась из почек, крепла зеленью.
Катя укладывала сына. Спит малыш. Она посмотрела на мужа, когда он тихо вошел, и улыбнулась.
После родов Катя, казалось, зацвела, как это бывает с каждой женщиной, когда неизбежное минет, и на душе легко, свободно, и еще ярче улыбка.
Катя в сиреневой кофте, свиты в косу ячменные волосы, а глаза ясны, блестят в них росинки.
Все это увидел вдруг Федор, когда жена, чуть повернувшись, остановилась перед окном, за которым розово сиял вечереющий воздух, и березы с черным хворостом грачиных гнезд будто уплывали куда-то…
По дороге провели под конвоем мужчину в распахнутом жилете. Шел он быстро, опустив голову. За спиной скручены руки веревкой.
Катя знала его. Здешний лесник. Вчера дрова привозил. Помнила, как поднесла ему стакан за труды. Он выпил и засмеялся:
— Так, говоришь, с Угры, лесникова дочка, — и показалось, что-то злое скрыл за смехом.
— Лазутчиков прятал, — сказал Федор. — С динамитом пришли, с отравой для колодцев. Один, сволочь, бежал. Так что в лес без меня пока не ходи.
Федор убрал под подушку пистолет и скрипевший ремень.
Уже темнело. Но свет никто не зажигает. Крадутся по городку слухи: вот-вот война, здешние людишки оружие достают, грозят расправой.
Катя хотела закрыть окно. Но Федор остановил.
— Пусть они боятся, нам это не к лицу. Я, между прочим, имею приз по стрельбе из пистолета. Так что мимо окна пулю не пошлю. А на сон я чуткий.
Где-то в полях звали с отрешенной грустью перепела: «подь-полоть, подь-полоть».
