— Налево и прямо. А там бульваром. Дома большие стоят. Красный. В подвале Серафима живет. Дворником работает.
— А ты учишься где? Книги, смотрю.
Павел снял книгу с полки, полистал и сказал:
— Высшая математика. Богатым будешь. Сколько мыслей. А все с бессмысленной точкой в конце.
— Почему же бессмысленной? За точкой новое. Бесконечность, — сказал Пармен.
— Пошел. Счастливый ты.
Павел прошел улицей, потом переулком свернул к кладбищенским воротам.
За церковью посмотрел на часовенку, на невысокое окно и повернулся. Как раз напротив окна часовни, за дорожкой, могила. Отливал под цветущей бузиной черным мрамором камень. Приблизился Павел. Покоилась здесь Татьяна Сергеевна Опалимова. Зашел в оградку, постоял, будто бы в скорби, с волнением вдыхал душистый сладковатый запах, обдававший с куста. Нагнулся, поворошил засохшие цветы, слегка отвернул дернину под нетесаным затылком камня. Взял что-то.
Вышел через калитку других ворот. Огляделся.
Двое, мужчина и женщина, шли в гору к желтому дому. Прямо, пересекая улицу, блеснул стеклами трамвай.
Павел вытащил из кармана ржавый болт. Отвинтил глухую гайку. Вытряхнул в руку серебристую бумажку из-под чая. Развернул. Еще бумажка: зашифрованный адресок.
По адресу дома хозяина не оказалось. Соседи сказали, что работает он возле рынка, в будочке, сапожником.
Павел разыскал эту будочку, у рыночного забора стояла, сколоченная из фанеры. Дверь была раскрыта.
Мужчина в стареньком картузе, в фартуке косым сапожным ножом срезал кожу с подбойки на высоком каблучке туфельки.
— Шабанов Нил Лавреныч? — негромко спросил Павел.
Сапожник взглянул на Павла улыбчивыми бесцветными глазами, улыбчиво покосился на улицу.
— Что угодно, сударь? — отложил туфельку и потянулся к ящику с обувью.
Павел показал ему записку и ржавый болт кинул в фартук.
Садитесь, — показал сапожник на низенькую табуретку в будке и закрыл дверь на крючок.
Павел положил на ящик пачку денег, пистолет, пакет в коже_застроченный красными и черными нитками.
— Документы и письмо. Все!
— Как все? — удивился Шабанов.
— Дальше ваше дело.
Павел вылез из будки, быстро пересек улицу, скрылся за углом.
За домиком, на огороде, копался в грядках дачный сторож. Клубнику пропалывал. Земля нагрелась, рыхлая, в листьях клубничных цветы белые. Разную ряску да одуванчики выщипывал, выковыривал с корешками и в небо поглядывал, не высоко, а в даль, где снегами слеглись облака по голубому, ровному. Будто вздохнут и чуть тронутся.
Получше барина устроился Гордей: и в домике живи, платили и сверх давали, и угостят когда осетринкой и рюмочкой, чтобы хорошенько дачное сторожил. Как в старое время, колотушкой постукивал, дробная трель Далеко разносилась по лесу, и всем спалось спокойно постучит да прислушается, и в сторону, тихо стоял.
С осени здесь, после схватки с Викентием Романовичем, укрылся, зимой, как в берлоге, отлежался, отъелся, вином запился, что и глаза позаплыли.
И все ждал, ночью к окну подскакивал, к стеклу лицом прижимался. Лицо расплюснутое в стекле-то будто и не сторож, раздавленное что-то.
Чувствовал, приближается. Не то идут, не то едут ребята в хромовых сапожках. Да вот и стукнут в окно и наганом на дверь покажут.
Темнота за деревьями тоже ждала, чтоб страхом удавить сторожа прямо за дачами.
Гордеи покрутил корень в земле, все глубже пальцами забирал и вертел, тянул и расшатывал, и вот он, теплый, изорванный, липкий от млечного сока.
«Значит, и вырву», — так загадал и вырвал.
Хотел бросить корень в кучу и обернулся вдруг.
На тропке стоял Шабанов, в стареньком картузе, с чемоданчиком, улыбчиво так глядел на сторожа.
— С хорошей погодой, с долгожданными переменами.
— Заходи, — показал Гордей на домик. Под рубахой холодом трепыхнуло. Что-то не по себе стало.
Вокруг сосновый лес, виднелись дачные террасы, залитые по стеклам зеленью. Под склоном река тихая, ясная в лугах и во ржи. А за рекой пионерский лагерь.
Маковым лепестком опадал флаг на мачте. В домике пол грязноватый, пахло лесной сыростью. На столе куски хлеба, редиска завялая, бутылка с водкой. Одно окно прямо на дорогу. Кто подходил к дачам, кто уходил — далеко видать.
— Человек был, — сказал Шабанов улыбчиво. — Все секретное. Двадцать второго сбор на охотничьем месте.
Бывшая сторожка барская. Чай, не забыл?
— А что за срок такой? — спросил Гордей.
— Что-то начинается.
— Что же такое?
— А так понимай, война.
— Неужто! — Гордей замолился, и глаза вороновы округлились, как-то проскулил радостно:- Война, война.
Крепко поставил стаканы. Налил.
— А то что? — в свою очередь спросил Шабанов.
Гордей отмахнулся.
— Она, она. Ишь ты откуда. Она, она. Так ждать было. Вон ты в будке-то на морозе как? Что, бог-то не видел? Она, она.
Выпили в сыром и грязном.
— Чего-то зябко у тебя тут, — сказал Шабанов.
— От земли. Вода под полом, — Гордей поднял за кольцо половицу. На дне ледяном поблескивали бутылки, старый валенок, завязнув, стоял. — А вот сюда хотел от этой жизни во дно уйти, — произнес Гордей. — Ай новость-то, ай перемены! Война, война. Теперь комиссары во дно войдут.
