— И ученые, — шепотом добавил Шабанов и показал на дачи. — Бога судят и предают.
Гордей вдруг спохватился, спросил:
— А что за человек был?
— С лица вроде, как тебе сказать, на того барина помолаживает.
— Какого барина? — не торопился с разгадкой Гордеи: сразу чего сказать толку нет.
— А кто может быть-то, а? — Шабанов улыбчиво поваживал глазами. — Был, помнишь, махонький.
Гордей, что-то припоминая, сообразил, взглядом в сальный стакан уперся.
— Того быть не может.
— Чего нет, того быть не может, Гордей Миропыч.
А чего есть, из того и выходит.
— Пропали они. Предал и их иуда Викентий. Не сдержал свои речи былые.
— К признанию велено. Секретного письма слова, князя к признанию!
— Где же он?
— Куда денется. Сапоги чинил у меня. Одному-то плохо, и подметки отлетели, так спотыкался.
— Нюхает. Приглядывается. А унюхает-предаст.
Не верь. Где он?
— Про Пашеньку теперь скажу ему. Явится сам племянничка повидать. Местечко назначим.
— Не поверит.
Шабанов издали показал карточку молодого офицера в немецкой форме.
— Какие повороты! — удивился Гордей. — Откуда же карточка, спросит.
— Его не касается. Придет на свидание. Хитро, а придет. У него больше хода нет. Устал он.
За окном дорога белесая среди елей. Тонко синели колокольчики в траве. Двое вышли.
— Свойки, свойки, — остановил испуг Гордея Шабанов. — Ночью дачи огоньком — и по адресам, а там по ягодки Князя искали, а он от нас явился.
— Какой князь?
Великий князь. Свет такого не видывал.
В эту же ночь стая начала свой гон, явилась в вяземских лесах, в деревеньках поднимала с постелей своих, распадалась и собиралась на привалах, лесами и оврагами шла навстречу войне, искупалась в Днепре, что на заре тихо дымился красными чашами омутов в рассветных молочных лугах, скрылась.
На границе, как и всюду в эту пору, по лугам спели травы, кущами цвели ромашки и клевера, золотисто-белые нивянки, сурепки с медом желтых цветов, колокольчики в синих и голубых брызгах, костры искристо-красных гвоздик горели по сухим буграм. С хрустальными отсветами проскальзывал ветер по этому раздолью, и травы, кланяясь, роднились пыльцой, чтоб после красных дней своих, когда с ненастьем поникнет все, осталось на земле семя, таящее чудесную сказку о том, что было и что вновь воскреснет.
А эта весна кончалась. Еще одна ночь, и на свою межу выйдет лето. Его рассвет не забудут.
Накануне днем солнце долго не смиряло свой жар, и воздух, накаленный от зноя, заваривал на горизонте грозу фиолетовым маревом.
Но все подвластно времени, и даже солнце не в силах продлить день, клонилось на западный край — к польским полям в железных сетях колючей проволоки на кольях.
А дальше хутора понуро глядели на свет из немецкого ига. Оттуда, из-за реки, угрюмо стелился гул. Затихал.
И снова мрачнел над полями.
Война давно кралась к нам, была совсем близкой — прнтаенно глянула из-за Буга, смекнула что-то и скрылась за горьким простором поверженной Польши.
Запылала вновь, казалось, далеко от нас — в глубинах Европы.
В конце мая 1940 года потерпели жесточайшее поражение англичане. Их экспедиционную армию немцы разгромили под Дюнкерком. На берегу были брошены тысячи орудий, десятки тысяч автомашин. Солдаты в панике приступом брали суда, стоявшие у берега.
Баржи, плоты, утлые лодчонки, на которых рыбаки пересекли Ла-Манш, чтоб спасти своих солдат, уходили в сторону Англии. Море оглашали крики и проклятия.
Потом последовал удар по Франции.
Линия Мажино, где за неприступными и грозными укрытиями французы ожидали противника, была обойдена с границы Бельгии. Немецкие танки стремительно рванулись в брешь. Половина французской армии не успела сделать ни одного выстрела, как война оказалась проигранной.
14 нюня без боя немцы заняли Париж.
Сразу после окончания войны с Францией, уже в июле, на Восток было переброшено около 30 немецких дивизий.
С 9 августа, согласно совершенно секретному приказу, должны были проводиться различные подготовительные мероприятия к войне с Советским Союзом.
Чуть позже генерал-полковник Гальдер, начальник генерального штаба сухопутных войск фашистской Германии, записал в военном дневнике: «Россия остается главной проблемой в Европе. Должно быть сделано все, чтобы быть готовым к полному расчету с ней».
30 марта 1941 года насовещании Гитлер призвал к жестокости в войне против России, заявив, что речь идет о борьбе на уничтожение и что война на Востоке будет резко отличаться от войны на Западе: тут сама жестокость — благо для будущего.
1 апреля Гитлер решил начать наступление во второй половине июня.
Весна затянулась, и река Буг словно хотела задержать войну, разлилась по самому позднему сроку и долго не входила в свои берега.
6 июня Гитлер окончательно определил дату наступления — 22 июня.
Через неделю он подтвердил эту дату на большом совещании с докладами командующих группами армий, армиями и танковыми группами о плане операции «Барбаросса»… В своей речи Гитлер сказал о том, что с разгромом России Англия будет принуждена прекратить борьбу.
