Алеша и Машенька мало понимали, что такое война, но по плачу и крикам сегодня в селе чуяли; случилось что-то похожее на тот день, когда узнали они, что умерла их мамка.
— Тетя Феня, а тетя Анфиса говорит, война с большой-большой косой ходит и не траву, а людей косит, — сказал Алеша. — А что у ней эту косу не отнимут?
— Не дает она косу. Злая, вот и не дает, — ответила Феня.
— Я сам пойду и отниму у нее, — сказал Алеша. — А косу заброшу куда-нибудь далеко-далеко в лес. На найдет.
— А ей скажут, где коса лежит, — с разумностью заметила своему братику Машенька.
— А я… А я… — Алеша на какое-то мгновение задумался и вдруг весь так и загорелся — глазенки его заблестели. — А я не дам.
— А она подкрадется ночью и схватит.
— А я из пулемета.
Феня слушала их и улыбалась.
Не сразу прижились они в чужом доме, все ждали мамку. Раз забежали на сельское кладбище. Хоть и не тут схоронили мать, но было это кладбище для них одно на всем свете, и они плакали, и звали свою мамочку, и еще больше плакали, что она не идет — не жалеет их.
Душа ребенка, как живая травинка, ищет свет, хоть малую прозорепку, чтоб жить и расти. А света здесь было много — и зеленого, и голубого, и красного на зорях, и прозрачного, речного.
Потихоньку зарастала в памяти землица горюнинки их.
Особенно любили они печь за ее доброе тепло. Но бывало и страшно, когда выл в трубе ветер.
— Баба-яга летит, — шептал сестренке Алеша.
У Машеньки сердце замирало, и она пряталась под одеяло.
А рано утром, когда надо было топить печь, Анфпса переносила в кровать сонных детишек и слышала часто:
— Мама, — снилась мать или ласка Анфисы напоминала им о дорогом, и занывала с жалостью радость в сердце Анфисы: наяву, может, назовут ее «мама».
Как только ребятки выбежали погулять на улицу, Анфиса сказала Фене:
— А насчет Митькиного наговора не бойся, В обиду не дам.
— Я за его ложь сама не прощу.
— Да так его! Не будь овечкой, а стань волчицей за себя. Ей нелегко быть волчицей-то, зато она сама зубами рвет. А с овечки шерсть стригут для чужого согрева. Будет! Погрелись, — сказала Анфиса с каким-то намеком, который, как показалось Фене, касается и Кирьяна.
— На любимого не жаль, — с вызовом ответила Феня. — Вернись он после войны. Хоть на часок. За этот часок всю свою жизнь отдала бы! — так сказала Феня, что Анфиса отступила перед такой ее горячкой.
— Травинка ты моя, да успокойся, — с жалостью сказала она. — Да усни, усни ты. Измаялась.
Приблизились с завораживающей дурманинкой глаза Анфисы.
— Камыши шумят… Шумят и шумят… А ты спишь…
Тихо спишь. И тихо камыши шумят… А ты спишь… тихо СПИШЬ… СПИШЬ…
Радужно расплылось все перед Феней. Как хорошото. Сладкой дремой тронуло тело, и почудились ей голоса — слились в песню. Пели где-то далеко-далеко.
Вот ты сон, сон мой…
«Ждать, ждать тебя буду», — услышала она и свой голос в песне…
Но что это? Песни нет, а только шепот какой-то.
— Кого ждать… убийцу?
— Он не убийца.
— А кто?.. Кто?
— Страшно.
— Тихо камыши шумят… Все шумят… Кто-то там… Митя?
— Нет, нет.
— Камыши шумят. Он из камышей выходит. Не вижу кто? Кто там? Идет сюда, а не вижу. Идет сюда… идет сюда.
Феню затрясло, как в лихорадке.
— Закрой дверь. Закрой дверь… Холстинка… Скорей закрой дверь… Он!
В избу вбежали Алеша и Машенька с вестью, что Буренка пришла. На коленях перед диваном, на котором лежала Феня, стояла Анфиса. Она тяжело, едва-едва поднялась и, шатаясь, пошла за занавеску — скрылась там. Феня с ужасом посмотрела на дверь… Не сразу опомнилась.
«Какой жуткий сон», — подумала она.
— Буренка, Буренка пришла! — взывали к радости Алеша и Машенька.
Буренка — корова Феии. Привела она ее в этот двор еще весной, чтоб было молоко детишкам. Теперь по вечерам пахло в избе парным молоком. Намучилась с коровой Анфиса. Буренка была терпелива, покорна. Но Анфису не подпускала.
— Ишь ты, барыня. Избаловала тебя Фенька.
К детишкам же Буренка отнеслась сразу с добром.
Они гладили и ласкали ее и напоминали ей о телятках.
Вот и сейчас Алеша и Машенька встретили Буренку своими ласками. Она стояла в хлевке. Пахло от нее травой и теплом. Машенька гладила ее шею.
— Милая Буренка домой пришла.
А Алеша гладил белую, жестко закурчавленную звездочку на ее лбу.
— Буренка, милая. Ты скажи мне, если тебя пастух кнутом ударит.
Доить пришла Феня.
— Здравствуй, Буренушка.
Буренка узнала свою хозяйку. Тяжело вздохнула, словно понимала, что мало радости в этой встрече. Феня села перед коровой на низенькую скамейку. Поставила у подойник и тронула тугое, тяжелое, провисшее вымя с сосками. Струи молока со звоном брызнули в дно, и по — мере наполнения звуки эти угасали — сливались в ритмичное частое шипение.
Буренка стояла смирно. Дремала от плавной, мягкой и ласковой щекотки в сосках… Где тот двор, в котором прежде жила она и от которого с хозяйкой вернулась к ней эта счастливая дрема?
Ребятки сейчас мешали ей, и она недовольно брякнула бубенцом, висевшим на шее.
Идите. А то рогом бы не ударила, — сказала Феня Алеше и Машеньке.
— Она хорошая. Она нас не ударит, — был ответ в два голоса.
Но когда Буренка еще громче брякнула бубенцом, они вышли за дверь.
