Засален воротник ватника с растворенной в поту, въевшейся грязью.
«Значит, и Дмитрий домой идет. Или уже пришел», — подумал Стройков, чуя недоброе.
К полудню Стройков добрался домой — в свою избу на бугре в излучине Угры. Двор перед крыльцом в полыни и в бессмертниках — и скошенные, иссохнув по сеновалам, нетленно хранят они в стужах золотые сережки своих цветов.
За лугом, по краю леса, большак тянулся, открытый далям, высоко над поймой в непролазных купырях, ивняках и таволгах.
На огороде пчелиный домик в траве. Крышнцу его обдавала зеленым светом яблоня. Пчелы вились, медом наполняли соты и заващивали в запас к хозяйскому чаю для сласти и согрева в осенний вечерок.
«Меда захотел. Вот какой мед теперь», — подумал Стройков и взглянул на дорогу.
Он спал, когда на обед домой пришла жена. Вскочил вдруг и тяжело сел на диван. Потер голову, как-то простонал:
— Сон жуткий… Страшно, — и, как это бывает, в горячке еще неостывшего сна, заговорил: — Будто на самой воде клади. Не то день, не то ночь какой-то сумрак. Иду по кладям. Только к тому берегу-вот-вот уж, а клади-то развалились. Потянуло меня. Вижу, кол торчит. Хотел ухватиться, да промахнулся — чуть ке дотянул. Вода широкая. Неподвижная. Броде болото. все заросло. Так меня и оплело. Сил нет. А до берега далеко. И позвать некого — ни души кругом. Тут слышу какой-то голос про меня говорит: «Такого и медведь не возьмет, а тихая вода утянула…» Ох, жутко, проговорил Стройков.
— К новости, — сказала Глафира и протянула ему повестку.
Стройков прочитал. Завтра явиться. Вложил повестку в карман гимнастерки, на пуговичку тщательно закрыл: не простая бумажка, хоть и на день ее срок, а одна такая на войну приглашает.
— Военком по секрету сказал, не болтать. Тебя в особую какую-то школу…
— Куда еще в школу?
Вышел во двор и облил себя из ведра. Согнал колодезным холодком дремоту.
«Такого и медведь не возьмет, а тихая вода утянула, — вспомнил сон и подумал:-Откуда такие слова — сроду их не слышал, и вот надо же, откуда-то взялись. Наук много, а эта-про умную и дурную нашу голову — пока что самая темная. Пожар не так страшен, как голова с разными ее замышлениями».
На обед щи щавелевые. Стройков быстро ел и поглядывал на часы.
— Или собрался куда? — заметила Глафира.
— Тронусь сейчас, Глаша. Дело одно.
— А дела у тебя с женой нет? — с вызовом сказала Глафира.
— Возвернусь к ночи. Хватит нам ночку погоревать или нет? А не хватит после войны наверстаем.
Он сел на лавку к окну, закурил: не сразу ехать — хоть чуть побыть дома, одуматься.
— Не слыхать тут чего особенного?
— Уже нового участкового на твое место назначили.
— Кого же? — поинтересовался Стройков.
— Новосельцева. Учителя… Он на фронт было, а его живо сюда.
— Вполне подходящий. Лучшего и желать не надо.
— Положишь свою фуражечку, — сказала она в его грудь, к которой прижал он ее голову. Погладил косу до самого ее кончика у пояса и еще раз погладил медленно опуская руку, чувствуя, как тоньшала коса. Вот и вся — кончилась ласка.
— К ночи вернусь. Может, и раньше. Последний раз.
Надо! Митька Жигарвв должен бы уж дома быть. Не скрывается ли?
— Опять к Фене?
— И к ней зайду.
— Зачастил.
— У Серафимы был. На полюбовиичка ее чуть не натолкнулся. Тайно выпроводила. Меня испугалась, занервничала. Возможно, и знакомый. Народу там из наших мест хватает.
— Чего ж испугалась?
— Женатый, может. Бабе его донесу, — сказал с шуткой, хотя и не до шуток было.
В милиции по месту жительства Серафимы на всякий случай просил Стройков поглядеть, что за человек к ней ходит — не уехал в ту ночь, задержался.
Помолчал немного, спросил жену:
— Значит, Новосельцева на мое место?
Намеревался заехать к нему: надо бы знать новому человеку про звенышко, которое держал уже Стройков в этой тяжелой цепи, как из темной воды тянул ее на свет.
Стройков остановил коня в лесу. Привязал поводьями к кусту, возле которого лопушились белоцветные побеги купырей, и, с осторожностью проглядывая впереди заросли, стал пробираться к оврагу.
Сюда никто не ходил. Место считалось страшным, особенно исток оврага, где чернела дыра — ход в землянку, в которой когда-то, как несла молва, скрывался бандит Ловягин.
Укроет глушь и теперь. Здесь и надо сперва посмотреть: нет ли каких следов?
На дне оврага сочились родники в холодной жиже.
Прела вода в протоках — окраина болота. Мертвенный простор, где, заблудившись, гибло живое в прорвах под коварно тягучим, шелковистым мхом: мох смыкался над жертвой, когда она еще вздрагивала и билась судорожно глотало болото с бульканьем и сипеньем, вырывавшимся с аспидной мутью из бездонного чрева.
