— Тогда пропажа была счастьем для нас: кто-то подкарауливал и убил бы, но взял так, ушел, и мы спаслись, — Антон Романович опустил и закрыл руками голову. — Я понял: живет спокойно только тот, кто никому не нужен. Унизить себя до тли, тешиться мечтой о мести, пока не придет момент. Чем ниже, тем страшнее. Униженное самое опасное. В этом углу гнездится чудовище.
— Связываешь две истории — любовь моего дядюшки и пропажу — с чьим-то унижением? — сказал Павел — Кто-то из Жигаревых?
— Не знаю.
— Но ты зачем-то сказал? Почувствовал… и слова о пропаже. Забудь! Никто не должен знать. Та ночь может вернуться еще страшнее. Бриллианты! Они вершина всего. Назовут врагом, изменником, и ноздри будут рвать за них… Все взял брат и скрылся.
— Так говорить, если что. Отрубим концы от себя, и искать не будут. А сами посмотрим — представится случай! Надо ступать осторожно. На этой тропе одна заповедь: убей, пока не убили тебя. А наши драгоценности лежат, может, где-нибудь в тьме подколодной, и кто-то знает, под корою черепа таится извилинка, жилка — озаряет кого-то видением царства, где все твое. Твои дядюшка из всего выбрал здоровую девку.
— Не сбежал ли он с ней, оставил тебе самое дорогое — жизнь. Я не шел бы сейчас туда. Я смотрел бы со стороны на эту войну и ждал бы ее окончания в кабаре с какой-то нибудь хорошенькой женщиной. Наживали сто лет, и в какую-то минуту все исчезло.
Антон Романович поднялся. Слабо положил руки на плечи сына и посмотрел остро и холодно в глаза его.
— Но если немцам сломают хребет в Смоленске и попрут?
— Это все равно, что стронуть материк, отец. Немцы все взвесили до точности. У них на это особый дар.
— Мы были так же уверены в трехсотлетней твердыне дома Романовых. Сейчас надо быть умнее. В двадцатом году красные чуть не дошли до Варшавы. Неслись лавины. Мы можем потерять друг друга. Придется бежать, как в ту ночь. Тогда нас просто выгнали. Сейчас нас назовут изменниками России.
Было слышно, как за окном остановилась машина, Стукнула дверца. Это за Павлом.
Он расстегнул ворот своего мундира. Белая, сильная шея. На груди золотой крест. Снял его: «Как на плахе…»
— Иду к коммунистам. А они без крестов. Сохрани. — Павел подержал на ладони крест.
«Всякую тварь жалостью не уймешь. Ее убивать надо», — подумал он и с каким-то отчаянием быстро поцеловал крест, прижался лбом с чувством смутным, тревожным.
Неужели это было когда-то? Вон, как наяву воскресла вдруг в памяти дорога над Угрой. Там веселились ловягинские тройки на маслену. А за рекой, в окнах белого дома на косогоре, пылали от солнца прозрачно-золоченые миражи. Пахла оттепель хмелем и девичьим румянцем.
Все целовались в прощеный день, когда кончалась маслена. Антон Романович правил тройкой. Звенела она в вихре грозой бубенцов, неслась над солнечными снегами большой трехглавой птицей. Он в собольей шапке с красным верхом. Рядом брат Викентий — офицер, приехал погостить нз столицы. Завалили его бабенки в свою кучу, жаркую от дыхания и от полушалков, и вот — поворот-накренились сани, и с визгом и смехом валится куча в снег. Бежит брату на помощь Антон Романович, в бурках, в распахнутой шубе, хмельной. Вот и он в куче — темно, снег летит в лицо, и кто-то весело смеется, и часто дышит близкая грудь. Сейчас, сейчас он поцелует.
— Веселуйтесь, барин, да шапочку не потеряйте…
Тогда бы вдуматься в те слова. Сказала, как предупредила: знать, разговоры уже шли — скоро собьют шапку Ловягину.
Вещие были слова. И вот донеслись в сполохах мятежных раскаты революции. А потом явилась и ночь бегства из дома. Смутная, бредовая какая-то ночь.
Они-Антон Романович с женой и Пашей — мчались в тележке среди леса. Иногда дорога прижималась к Угре, и по воде гнались за ними какие-то тени.
Скорей! Скорей! — в беспамятстве говорил он, хлестал коня и оглядывался.
А дом все дальше и дальше.
И уже не версты, а сотни верст остались вдали. Багровые от пожаров тучи над дорогою бегства, и какие-то всадники смерчем проносились в степи.
А потом и не версты, а годы пошли.
Ждал Антон Романович на чужбине часа скорого возвращения. Время заметало следы, и все безнадежнее мглилась их колесная бесконечная даль, где безвестно затерялась могила жены: в тифу закрыла глаза. И канул как в пучину, брат…
И нет теперь сына. Туда, туда пошел, выйдет на те позаросшие следы. Что найдет он там?
«Веселуйтесь, барин, да шапочку не потеряйте…»
«А вот как поднимут — подумал Антон Романович что, может, и близка встреча с прежним, и в надежде подумал, что иной раз свершаются ожидания, даже когда их уж не ждешь.
Он зажег свечу и с подсвечником в отеках воска на позеленевшей меди поставил на стол. Подожженную бумагу на донышке перевернутой тарелки поднес к стене.
Сейчас тенями от пепла видения покажутся.
Он медленно повел тарелкой, поворачивая ее, и будто тронулись тени судьбы… Вот дорога — дерево и холмик под ним. Он знал: могила жены являлась всегда, когда он со свечой и пеплом гадал.
А вот уже новое. Большой темный холм, и на нем чтото высокое с желтыми просветами.
