«Честная собака, — вспомнил он о Малиниче. — И подох, как собака. За что? Я хочу иметь свое. А они? За какое-то равенство… — выругался он. — Равенство. Не будь этой мысли в роду человеческом, я не таскался бы так без дома, без родины. Вот к чему пришло. Шпана немецкая поволокет Россию веревочкой на убойный двор…»
Он ждал Дитца. Сидел на поваленном дереве под шелестящей листвой осины, и ветерком обдавало его.
Загрохотала в мощи своей немецкая артиллерия.
Он встал и увидел, как поднимался в зеленом отдалении ураган взрывов. Там уже гибли те, кто считал его своим, и если хоть один уцелеет- не забудет его. Кровь на болоте дождями смоется, а в памяти — нет. Никогда. И страшнее казалось ему от начала недобрая дорога.
«Над всеми проклятие, — подумал он. — Откуда ты взялось? Кто вызвал тебя?»
Нет, он не будет ломать над этим голову, Одно — как можно лучше жить.
«Деньги, деньги бери. А там посмотрим…»
Но где они? Не в этой же траве среди крови и пожарищ!.. А может, под этим папоротником? Он вырвал куст.
Песок, как золото, брызнул в стороны и потек в яме. Ловягин вздрогнул, очнулся от дремы.
Мимо толпами шли солдаты к краю леса; они готовились к атаке, потные, грязные и усталые.
Ловягин, опустив голову, исподлобья глядел им вслед.
Гудела яростью рукопашная.
— Ни шагу назад, товарищи!
— Смерть фашистам!
Это были и призывы к стойкости, и последние слова сраженных бойцов.
Два немецких танка ползли на окопы стрелкового отделения Елагина, в обход, со стороны болота. Приближались — шли уступом: передний чуть поодаль и сбоку, второй как бы сопровождал его — готов был прикрыть от грозившей опасности. Окопы у дороги разбиты, оползли, земля покрыта минной копотью, будто дегтем полита.
Бой, казалось, длился мгновение. Но солнце уже было высоко — багровело в чаду, будто вечер уже, и лишь изредка золотисто всплескивало раскатами света. За спиной Елагина слышались глухие взрывы. Грохот пулеметов, удары танковых пушек, от которых разлетались избы.
Огонь обдавал защитников — жег и ослеплял. Дым тянулся к болоту и вдали, над зелеными холмами, поднятый горячим полевым воздухом, закручивался к облакам.
Гречишным цветом сияли они, пронзительно прекрасные в синезе.
Бой шел уже в центре деревни. Туда рвались немецкие танки и автоматчики. Елагин знал, что всем конец, и было жутко. Он стрелял, бросал гранаты, прятался, и снова гремели его выстрелы, почти одинокие здесь. Многие товарищи убиты — разбросаны в осыпавшихся и развороченных окопах. Маленький, уставший санитар оттаскивал раненых за баньку и перевязывал, как это возможно было, исполняя положенное.
Еше несколько дней назад они шли к вокзалу по солнечной улице города. Гремел барабан.
«На фронт… на фронт», — Елагин шагал в такт барабанным раскатам; и голубое небо, и улицы, и люди на тротуарах, и полыхавшее впереди знамя с золотой, разящей стрелою древка — все было как в праздник… Какое это торжество — идти вот так, когда все слито в одну силу, рокочет шквал шагов и в бой зовет барабан.
«Тарра-тарр, тара-та-та, пора-та-та…»
«На фронт… на фронт… Приду — не приду, приду — не приду. На фронт… на фронт…»
Он переползал через убитых — искал гранаты. Вот наконец нашел. Связал их вырванными из вещмешка лямками. Вышло две связки.
В деревне — ожесточенные схватки возле изб и горящих плетней, и здесь, па окраинке болота, бил пулемет, рассекал на дороге немцев.
Танки все ближе и ближе. Гусеницы визжали и скрипели, мгновенно встрепенувшись, исчезали под ними березки.
Танки, казалось, нашли Сергея. Он был где-то в середине, между ними, и эта черта сжалась — замкнулась тенью.
Елагин не верил, что может погибнуть. Что-то случится и он не погибнет. Нет!.. С безмерною силой любил он сейчас весь этот великий мир от небес и до самой малой былинки.
Раненые старались уйти от баньки в надежде спастись — укрыться в болоте.
К Елагину подполз санитар.
— Ты один, уходи!
— Не время! У меня еще две связки гранат! — крикнул Сергей. — Бери одну!
Санитар прыгнул за баньку. Затаился с гранатами в конопляниках. Тут было надежнее, чем там, в щели пе остался Елагин.
Сергей выглянул из укрытия. Вот они. С качающимися орудиями, какие-то рыжие и грязные.
Елагину почудилось, что земля стронулась и он быстро понесся под блестевшие на солнце цепи. Сейчас сейчас они разорвут его. Бежать! Он выберется к болоту. Танки все равно пройдут. Кому нужна его гибель! Ничто не изменится, и никто даже не заметит, как он погиб. В это мгновение земля взметнулась от удара, ослепительная вспышка прорезала неожиданно навалившийся мрак ьлагин упал на дно щели. Что-то закружилось и сразу оборвалось ~ остановилось. Сверху гудело, лязгали гусеницы. Щель обдало горячим моторным чадом, по каске ударило тяжелым, оглушило.
Танк прошел.
Земля сползла, придавила Елагина. Можно пролежать долго, немцы не найдут его.
Впереди раздался взрыв. И крик. Елагин вскочил. Рядом по траве катилась гусеница от танка, с другой гусеницы летели лохмотья одежды.
Из люка быстро вылез танкист в короткой черной куртке, шлеме и потянулся к кобуре.
