— Может, побольше патронов? — с усмешкой сказал Ловягин.
— Побольше ума и хитрости, лейтенант… Я провожу.
Ловягин взял с лавки свой вещевой мешок, в котором лежала черствая горбушка хлеба.
Дитц положил на стол пистолет и четыре обоймы с патронами. Ловягин подержал их на ладони, как бы взвешивая сожалеюще.
— Маловато.
— Лучше скромнее.
Вышел в плаще, скрывая советскую форму.
Издали доносились раскаты, как будто гулко бил барабан.
Всплывали ракеты — вещали кому-то свои знаки, каждая свое, по все недоброе.
Ловягин ехал в машине Дитца. Их останавливали немецкие посты и засады на развилках и перекрестках дорог. Солдаты в касках, с автоматами заглядывали в машину и после проверки отменно четко отдавали честь разрешали проезд.
Все дальше своя полоса, все ближе неведомое — опасное, затаившееся в лесах.
Дитц, свернул на просеку и остановил машину, Попрощался с Ловягиным.
— До встречи, лейтенант.
Ловягин сразу же скрылся в лесу.
Он слышал, как удалялась машина.
Первые шаги самые осторожные: еще не все слух и внимание — можно чего-то не заметить. Надо успокоиться. Он постоял среди орешников. Листья рябили росой.
Впереди туманное поле, и где-то под покровом тихой травы булькал перепел, не напоминая о мире — он жил им — звук был радостной долей в несвержимом течении вечной жизни.
«Уйдем отсюда», вспомнил Ловягнн слова отца. Никуда не уйдешь. Сзади — пуля, а в лоб — другая, если сам промахнешься.
Он пошел, сжимая в руке пистолет, спаситель единственный в этом пропащем одиночестве.
Штабной автобус Вихерта стоял в лесу, неподалеку от проселка, по которому беспрерывно проходили машины: тягачи, тянувшие орудия, бронетранспортеры с пехотой, мотоциклы и санитарные фургоны, переполненные ранеными.
Убитых хоронили за дорогой. Ставили березовые кресты, на которые надевали каски. Шеренги крестов напоминали неподвижные и страшные колонны призраков с распростертыми обрубками рук и стальными черепами-касками с белыми знаками свастики, скрещенными семерками, — символа счастья и удачи у древних германцев.
Окна в автобусе раскрыты в сторону поляны с тонкими березками среди загущенной и уже подвыгоревшей травой на кочках. Стелился дым кухни с запахом жареного. Слышались крики и смех штабистов. Все это скопище в мундирах жрало, получало деньги и ордена, завидовало, сплетничало, злилось и молило усердно о своем повышении. И тут же рядом ходила смерть.
Вихерт, желая отдохнуть-духота и усталость угнетали его, — спешил закончить намеченные на этот час дела.
Он прямо сидел за столом, и это было выправкой — сидеть не горбясь. Строгость лица соответствовала записи, которую он делал в своем дневнике.
«1.7.41 г. Противник на участке моей дивизии после упорного сопротивления уничтожен нашей решительной атакой. Таким образом, мы вышли на соединение с соседом севернее нас, сужая разрыв, через который отступающие войска русских имели возможность выхода в восточном направлении.
Положение моей дивизии на сегодняшний день таково, что центр сильно оттянут к югу с дальнейшим распрямлением на восток до Березины. Таким расположением мы обеспечиваем свои правый фланг.
Следует признать: русские в попытках выйти из своего отчаянного положения предпринимают яростные атаки, что стоит нам большого напряжения и жертв.
В эти дни немецкий солдат еще раз доказал, что он достоин самой высокой похвалы».
В отсеке автобуса Вихерт лег на походную кровать, укрылся одеялом из грубого сукна.
Было душно. В приоткрытое окно тянуло гарью. Все небо было в слоях мрачных туч, под которыми тьма лесов была похожа на пропасти.
Засыпая, Вихерт услышал странный, неожиданно появившийся и сразу исчезнувший, притаившийся стук. Затем стук повторился. В нем было что-то устрашающее.
В автобус вбежал адъютант и, раскрыв дверь, увидел, как Вихерт, бледный, испуганно отвернулся от окна.
Стрельба и отдаленные взрывы разбудили его.
— Русские! — крикнул адъютант и схватил сапоги. — Скорее! Они могут появиться и здесь.
— Лейтенант, вы спешите засунуть мои ноги в сапоги.
