Вихерт налил в маленькие рюмочки.
— Я так рад, что ты завернул ко мне, — растроганно проговорил он.
— С тобой я свободен, старина. Наверное, такое же чувство у собаки, которой дали погулять без поводка.
— Ты чем-то расстроен? — забеспокоился Впхерт. — Что случилось?
— Ничего. Война вошла в свою колею. Многое становится привычным. Но меня что-то тревожит. Меня все время что-то треножит. Ты знаешь, бывает счастье. Но омрачают тревоги потерять его. Эти победы — наше военное счастье.
— Тревоги необходимы, чтоб не зевнуть счастье, — сказал Вихерт.
— Все гораздо сложнее. Я думал, русские после первых же таких потрясений запросят мира. Мы уже избалованы легкими войнами на Западе и успехами нашей дипломатии, за спиной которой стояла грозная армия.
Здесь — неожиданное упорство, как будто мало свалить дерево — следует еще вырубить и выжечь корни.
Вихерт поклоном подтвердил свое согласие с таким заключением.
— Не знаю, известно ли тебе, вчера с речью выступил их лидер, Сталин, продолжал Флеминг. — Он вынужден был признать перед всем миром, что над большевистским государством нависла смертельная угроза. Но единственный вывод, какой он сделал: война, и еще раз без пощады война. Кроме того, он призвал всех сторонников коммунизма к партизанским действиям в нашем тылу, — с раздражением произнес Флеминг эти слова.
— Стоит ли придавать значение каким-то призывам.
Перед нами открытая возможность одержать победу из классической по своим масштабам битве на уничтожение.
— Да, это так. Призывами нас не остановить. Но в боях под Ломжей дороги и леса были завалены трупами.
Крики и мольбы изуродованных. Я видел целую колонну машин, в которых везли раненых. Растерзанные, в крови, под палящим солнцем! Это картина ада! Некоторые дивизии потеряли до половины своего состава за несколько дней. День здесь кажется вечностью, а ночь с огненным небом — концом света.
— Что ж делать? Я повинил бы историю, которая сотворила рядом с нами такого гиганта, как Россия. Она в конце концов сожрала бы нас. Мы спасаем себя, предупреждая день страшного суда над Европой!.. Дальнейшее оправдает наши жертвы, как жизнь человека, у которого изъяли больное для его спасения. Не станет же он проклинать хирурга за ту кровь, которая была от его ножа.
— Боюсь, в нашей же, немецкой крови мы утопим нашу с тобой Германию.
Вихерт впервые слышал такое откровение: какое-то неверие или предчувствие несчастной судьбы в этой войне.
— Флеминг, ты знаешь такое, о чем нельзя говорить?
Скажи: «да»… И я не буду дотошным.
— Я не был бы другом, если бы что-то скрыл от тебя.
— Поменьше отвлеченных в будущее рассуждений.
Они не способствуют здравому восприятию действительности.
— Бывает легче, когда поговоришь с другом. После Польши и Франции начало войны с Россией кажется мне кошмаром. С самолета я видел темнеющий горизонт, как будто там поднимались тучи. Силы, которые нам надо сломить, просто чудовищны… Ты прав, о войне нельзя рассуждать. Если о ней рассуждать, то можно сойти с ума.
Вихерт поднял рюмку.
— Надо глубже дышать, Флеминг, очищать кровь от смрада. Тогда она будет бурлить и сверкать радостью.
— Ты бодр, Вихерт. Это хорошо. Я думал, встречу тебя омраченным этими боями. В твоей дивизии были критические моменты, — и Флеминг посмотрел на его гладкие, с лоснящейся сединой волосы, на лицо, которое, казалось, помолодело от загара.
— Я приехал к тебе по делу, Вихерт, — сказал Флеминг и встал, медленно разгибаясь: ломило поясницу.
Встал и Вихерт. Было грустно: заканчивалась встреча.
Они прошли на другую половину палатки и остановились перед столом с картой.
— В ближайшем к тебе районе, Вихерт, в нашем тылу, продвигается большая масса русских, вышедших из котлов, — сказал Флеминг. — Их ведет какой-то представитель штаба. Из одиночек и разрозненных частей он собрал около десяти тысяч человек. Дивизия! Мы не можем оставлять их за своей спиной. Ты почувствовал, что это такое. Но и нельзя позволить выйти им из кольца. Разведка установила, что они начинают сосредоточение вот здесь, — и Флеминг показал на зеленое пятно лесного массива. — Они намереваются выйти к Березинс. У них есть пулеметы и даже пушки. Тебе надлежит уничтожить их.
Вихерт проводил Флеминга до большака и в своем вездеходе возвращался на К.П более близкой дорогой.
Движение здесь почти затихло, встречались лишь редкие машины и повозки.
Дорога шла возле лесного ручья с обрывистыми берегами в зарослях шиповника. Цветущие кусты отражались в воде, и было похоже, что из-под земли пробивалось легкое пурпуровое сиянье. Нежный аромат цветов разливался в вечереющем воздухе. Мелькали атласно-белые стволы берез в сумраке леса с непролазными буреломами в малинниках. Волнилась, поблескивала струнсто листва молодых осин.
Шофер, молодой солдат, бывший берлинский таксист, остановил машину.
— Кажется, мы сбились с дороги, господин полковник?
Впереди торчали сгнившие опоры давно развалившегося перемостка, и место это позаросло купырями и таволгой. А дальше — чаща в смерканье таила что-то, будто бы кто-то стоял там.
