— Запомним эту дорогу, товарищи. По ней назад пойдем, на берлинскую, — заверял политрук. — А вода дальше. Целый Днепр. Досыта напьемся.
Люди поднялись и побежали. Рожь захлестала все быстрей и быстрей… И вдруг волны колыхнулись, вода отошла со дна. Дно кашей кипело, вываливалось в дыру.
Поперек реки затор. Лезли по хребту его люди. Бомба ударила. Орудие покатилось по мели, потащило тряпье, качаясь, ткнуло стволом в затор. Фургон с красным крестом повернулся, и лошаденка в оглоблях повалилась.
— Ой, ой, сестричка!
Девчонка в гимнастерке оступилась.
Руку бы ей подать. Да бревна относят его. Грудь как свинцовая. Крюк в ребра-режет. Ну, не отпихнешь.
А ноги вязнут.
Выгребся на коряжину. Коряжина поднялась, корнем прет в лицо. Потащил за ремень сестричку. Тяжелая какая!
— Ну, пихнись, дуреха!
Выволок.
— Миленький.
Вскреблась на уступ и скрылась.
Рябит вода кровяная, вертится среди аспидных камней.
«Где я?»
Немцы сидели в воде, лежали и колыхались. Кулаками всех разбил и свалил. Закружились в протоке, полезли… Мертвые.
Быстрей, быстрей! Ползут наши по гребню.
В гребне вспухло жаром и треснуло, подышало и заворочалось горбом.
Прыгнул в яму, солдаты затонули в песке. Скользят под коленками гильзы. Не коряжина, а пулемет. Вгрызся руками. Из мрака вспыхнуло пятно качались, двигались каски, исчезали. Вот опять. Да прямо перед ним во весь рост надвигаются — но никак не подойдут, падают. Взревел огонь, запрыгал, вихрем пошел — одно меркло, другое загоралось. Поле озарилось и погасло.
Он уперся коленом в край ямы, оскользнулся. Хлынул песок из-под дернины.
Справа верста вдоль, да какая-то двойная. Горят танки, а под ними в мираже кромешный бой… Туда! Туда все бегут.
Провал словно повернулся. Деревенька рядом светло стоит. А вот и поле с блескучими косами, и темное в земле.
«Здесь!»
Хотел перепрыгнуть через темное, а оно дернулось и под ноги. Ударило.
Забородевший солдат толкнул в бок.
— Лежи. Кончилось все.
Туча желтела. А под ней красная чаша с паром, Чуть в стороне — туча или гора, а из нее столбы розовые пламенели до небес. Воздух озарялся, как окна в грозе.
Дорога с горы как слюдяная, отроги ее казались прозрачными, будто застыли костры во льдах. Все вокруг шевелилось и сползало к чаше. И она казалась прозрачной.
Рядом, из земли, вставали солдаты и шли куда-то.
Поднялся и Кирьян. Речка кровяная вливалась в чашу. Так это же Днепр поворот его в берегах, будто сразу и разливался перед горой с розовыми до небес столбами. А это Смоленск.
Было часа три ночи. На востоке, в рассвете, золоченой цепочкой блестела звезда. Кирьян знал эту пору: отец будил на покосы, и трубил пастух, певучими раскатами разносились по лесу звуки. Мать выгоняла корову. А бывало, уходил на рыбалку. Подгонит лодку под куст. По росе туман холодит. А потом растеплит мятой. Солнечная вода льется в осоку из горлача родникового, журчит и журчит. На той стороне плес, как в радуге: полоска реки краснеющая, зеленый берег, синие колокольчики луговые.
«Киря, перевези», — ударило по дреме. Вокруг пожары ранами. По стволам берез мелись тени, а на другой стороне, словно отражение — останавливалось и снова трогалось.
Зарево в полнеба — Смоленск. Там, в самом городе, еще с начала июля бились наши, на крутых мостовых стояли до последнего под теми розовыми, пламенеющими до небес столбами.
А стороною бугор костром — Ельня. И там шли бои: сдерживали немцев, пытавшихся выйти в тыл отступавшим от Смоленска нашим войскам. С севера будто бы прожекторный луч по земле — Дорогобуж. Когда-то, мальчонкой, Кирьян ездил туда с отцом на базар. Купили поросеночка. Искупали в реке.
— А что за речка, папаня?
— Днепр, сынок…
Посреди этого угла дорога на Вязьму.
Меркла заря со стороны Москвы, все оглядывала лесок: что-то потеряла, да выше подняла лучину-осветила судьбу совсем близкую.
Откуда-то выскочил солдат и показал на шедшего рядом с Кирьяном сутулившегося капитана.
— Вот он, гад!
Какие-то люди в командирских ремнях, с пистолетами отпихнули капитана, накинули на голову мешок и повели за кусты.
— Особисты, — сказал кто-то.
Вернулись снова с мешком, высматривая кого-то.
К Кирьяну подошел один в васильковой фуражке, заскочил вперед, окинул потемчатым взглядом.
— Никак, милок Фенькин? Куда же идешь?
— А куда все? — спросил Кирьяи.
— Давай с нами. Заразу выводить. Жалеть-то чего.
Чистые народятся. И до Митьки доберемся. Барский ублюдок. Ну, иди. Еще стренемся.
Политрука отвели. В березняке остановили. Документы посмотрели. Мешок на голову и нож в спину.
Они, один за другим, спустились в овраг — трое.
Постелили в траве мешок посконный, фляжку положили и сало, лук головками.
— Нашумелись малость, — сказал старший — Гордей Малахов — и снял васильковую фуражку. Волосы вороненые на лоб начесаны, глаза как у ворона. — Назад зайдем. А то по слухам не ветрели бы. Да забинтуемся.
Помоложе, с лейтенантскими кубиками в петлицах, улыбчивый, спросил:
— С кем это разговаривал?
— Ас хутора лесник.
— Гляди, не признал бы?
— А откуда ему знать меня?
Они поглотали из фляжки, перекрестились и стали закусывать.
