— С Митькой Жигаревым вражда у него из-за милены. Муженек-то ублюдок барский. Наследник кое-какой. По роже в Викентия, губастый сладострастник. Юнцом с желавинской бабой сладился. С виду дурочка.
Поедали сало, ухмылились.
— Ну, еще… по радостной.
Попили, поклонились.
— Скоро теперь, — тихо сказал Гордей. — Смоленск сдали, там и делать нечего-Москва. Бояться нам нечего. А барина найдем.
По проселкам и большакам в пыльной мгле, по истоптанной ржи и черничникам в хмурых лесах, через умолкшие деревни, одетые в березняки, да в осинники и ельники, и в украшенные горючими вьюнками плетни с теплыми, как тулуп в зиму, избами, совсем недавно, в запахе хлеба и парного молока-тянулись санитарные обозы с уснувшими от страданий, шли изнуренные боями и зноем солдаты. Выносили им ведра с водицей да вареные картохи в лопухах смоленские бабы и с издавней жалью глядели вслед, терпящие все, родные, милые. Их не забудет солдат: вспомнит и картохи, и водицу в ковше, и прекрасные под скорбным платком глаза их запомнит, что-то болью тронувшие в душе, и говорок вспомнится, распевный и умоляющий в надежде, и пылкий, но тихий и нежный в прощании за бескрайней околицей на полынном бугре, на котором всему свету видать ее, с задумчиво опущенной головой, красота ожидающая — не далекое и близкое, а что-то вот тут неведомое свое.
На дворе Анфисы, в тени захлынувшего с озерка яверя, и по орешнику, цедившему листьями зеленый свет на землю, лежали раненые: ждали отправки. Двое помощников у хозяйки — Алеша и Машенька — носили воду из родника.
Платон Сергеевич в родник трубу вделал, и текла водица в выложенный кирпичом колодец, всегда полный студеной, темной со дна водой. На дне замшелые камни, как рыбины изумрудные, отливают, будто бьются на обмелевшем.
Анфиса поднесла ковш к губам раненого, посмотрела на ребят. Идут маленькие, а посреди ведро — следом полоска мокрая свежела травою среди выжженного зноем.
— Попей, попей, сокол ты ясный, — заговаривала лаской раненого. — Родница наша, как роса с листика, на камнях донных стуженная. Попей, попей да поспи.
Увидела у крыльца солдата в обгоревшей гимнастерке, в закопченной пилотке, в обмотках, с винтовкой за плечами. Пил из ковша воду. Отлило по глазам его светом. Заголубели, как ленок под опушкой.
Узнала Кирьяна.
— Миленок ты хороший, живой! Прибился же ты.
Ну, постой.
И повернула их минутка к плетню, будто в печальном секрете стояли двое-солдат окопный с хозяйкой встреченной.
Ее голос с жаленной лаской и подсиненные в слезах глаза доверялись ему. Вытирала платком слезы, корила беду и вздыхала: «О, господи, господи, что будет?»
На озерке волнами затемнялся яверь. По дороге шли и ехали. Стреляло пожаром займище: горело сухое.
Он опускал голову и снова смотрел в ее глаза: ловил отдаленное — будто видел Феню в зное ее бабьего лета, когда, налившись, зрея, горчат подсолнухи в последние деньки, натамливая сухим духом сладкое семя.
— Мамку твою и папаньку позавчера видела. Раненых везли из асеевского леса. А Катька с час назад туда — к Ельие проехала. Сестра милосердная. Федор при ней, в госпитале. Ноги ему дюже побило. А Феня твоя на окопах. Через Поляновку провозили, видели… с лопатой. На глину каменную. На земле и спит — ладоньку под щеку. Слезки глотает, ластонька милая.
— А Митька где? — спросил Кирьян.
— И чуять про него не хочу. Да ладно. Не та беда.
Домойки-то что сказать?
— Поклон… А папане скажи: видел я, как высоким берегом совесть отходит за кровяную речку. Не преступишь: отходит чистая.
Анфиса, провожая, пошла за ним.
запела сильным, раздольным, заливчатым в высоте, а на низах горестно темнившимся голосом.
Медленно отставала. Кирьян уходил с солдатами. Не забудут они и это провожание.
Кирьян слезами посмотрел в недалекое за лесом, как йодом выжженное небо.
На этих берегах сходились — глухариные, черничные-вяземскне и спас-деменские леса. Под их листвяным и хвойным покровом врылся, как бы вторым эшелоном, еще один наш фронт — Резервный. По тыловым дорогам прибывало сюда из московских краев пополнение-располагалось по угорьям, на разделах притоков, прикрываясь с флангов чащами и болотами, или уходили дальше, к передовым — в ельнинское огнище, где день и ночь окалывали, щербили немецкий каленый клин.
Полк, окошенный в боях на Днепре, обессилевший, остановился в деревеньке высоким, чащобным берегом в излуке Угры. Река здесь, под всходским угорищем, быстриной поворачивала на северо-восток, как молодая жена после ночек милых, хорошела луговыми плесами.
На том боку впадина. Мрачнело логовище вековыми осинами — котловина омута, оставленного в давнем течением: видать, в плывуны провалилась земля, и прорвой хлынула вода из омута.
