На второй по излуке быстрине — перекате — танковый и грузовой брод. Побоищем разбитые, машины вокруг. А в реке чернеют ямы: порвано дно бомбами. Развержены бездны, и там, в глубине, иногда ударит взрыв, и, отдавшись по жилам, зашепчет тьма в колодцах, а в родниках захлынет и сойдет.
В привальной деревеньке пахло от кухонь гороховым супом. А вокруг баньки осада.
Кирьян сбросил с себя рванье, посидел в тени и, дождавшись очереди, зашел в баньку.
В кромешных недрах охало, постанывало и хлестало, будто шли солдаты по ржи — быстрей… быстрей, и явилась речка красная… вон там внизу огненной щелью.
В сарае выдали Кирьяну гимнастерку, штаны, белье в буроватых пятнах, стираное, пахнущее карболкой.
Оделся и сел за длинный тесовый стол к котелку с горячим гороховым супом. Охлаждало ветерком напаренное тело.
«А они, — подумал он об убитых, — не сядут рядом, не придут никогда».
Лег под куст, положив в голова вещевой мешок с краюшкой хлеба, с сахарком, с кусочком сала в просоленной тряпице, и во сне запах черствого хлеба будил тоскою.
Слышался шум идущих на передовые: удаляясь, шелестело в близком листвою: «Прощай… прощай».
Стелился на той стороне пожар: выгорало село в стене леса. Давит, мнет тоска — как в мешок завязала.
Куда бы от нее? Да некуда!
Не знает человек, что боль, порой невыносимая, ведет к прозрению его, и нельзя отдать и взять эту боль: она взор, мучительно ищущий, — без нее душа как лицо безглазое.
«А они… — подумал он опять об убитых, лежащих полями. — А они… Как же это?»
На вереске повернулся к березе. Подышал от сырой ее коры. Снизу посмотрел в вершину, укрытую будто шалью, темной и розовой, и представил лицо прекрасное, тревожное.
Подошел командир полка — Дементий Федорович Елагин. Светел взором, красив.
— Стремнов, зайди-ка.
Они зашли в избу. За столом сидел человек в куртке с «молниями», сероглазый, с залысинами в рыжеватых волосах.
— Расскажи-ка товарищу, как резали на дороге, — попросил Кирьяна Дементий Федорович.
Двое немцев — Вихерт и Флеминг — прошли заполыненной тропкой к оврагу.
Сели в ольховых кустах на порожистом краю.
Сошлись поговорить старые друзья.
Флеминг снял фуражку, расстегнул мундир. Крестная золотая цепочка на полной белой шее. Налощены желтоватые волосы, чисто подскоблены височки. Неряшливости не допускал, как видимый след неуважения к себе или находившего безразличия от упадка духа.
Вихерт, как на костыли, положил руки на ветви. Седина прокурена дымом пожарищ, а лицо иссохло и казалось жестоким в неодолимой усталости.
Один был дальше от топки войны, другой — изнемогал у ее чугунной дыры.
За распавшимся устьем оврага — за далекой полосой — марево гребнями: там ельнинские передовые — самые жаркие на русском фронте.
На дне, среди камышей и лоз, прудок-сажелка. Из берега зорко глядел лиловым глазком цветок луговой герани.
В небесном куполе, где сиянье сгущалось, было красноватым — жемчужные нити распрядались тихо. Земля, будто бы плыла, отдалялась.
Чудесный уголок, — сказал Флеминг. — Природа не уступает. Человек устанет в борьбе, и такой вот уголок, разрастаясь, постепенно закроет уставшего дебрями.
— Бог избрал нас, чтоб устроить порядок на земле. ты пережил и перешел в новое, как и все мы. А они? что ты скажешь о них? — спросил Вихерт.
— Они не сложили оружия перед чудовищным — показали свое лицо. Я давно разглядывал его в их истории. Непохожее на наше лицо. Чувство грядущих последствий — необходимость жизненного пространства для себя — сразу привело их к действию; еще в то время, когда наши рыцари тащились с сокровищами из крестовых походов, они топорами быстро ставили свои крепости. Неожиданность в рассудке, отвергающая в близком более удобные формы существования и достигающая большего в дальнейшем. Порядок в кажущемся беспорядке: этот народ никому еще не оставил и кочки из своего. Словно какое-то озарение спасает эту землю. Европа оцепенела от ужаса перед дикими ордами, они вступили в схватку. Ужасное соединило их в силу на трехсотлетнюю борьбу. Не останавливаясь, идут дальше — за Урал, за Сибирь, достигают Аляски и Калифорнии. И сколько их было? Какой-то десяток миллионов на всем пространстве. Наполеон берет Москву и терпит поражение. Они совершают революцию и в разорении воскресают из пепла. Даже язык… Я немец, и звуки их речи со стороны кажутся удивительными, свободными и светлыми.
— Не умаляй свое.
— От крестовых походов в наследство нам остались пустые доспехи, хотя бы кусок аравийской берега с нефтью.
Вихерт слушал Флеминга и думая, что ничего невозможно объяснить, как и судьбу. Почему он здесь, возле этого прудка? Думал ли встретиться взором с неведомым цветком на берегу?.. Была в прошлом залитая холодным солнцем улица. Тогда утром сжалось сердце: свернул к воротам низкой каменной казармы. Учителем стал высокий отшлифованный столб во дворе. Каждый день, по очереди, подходили и лезли. Сколько пота, напрасных усилий, отчаяния осталось на нем. Уроки помогли потом, когда окрепли мускулы.
