Он посмотрел, как она стояла у печи, держа за спиной руки. Все простенькое на ней, и в простеньком дышала ее красота. Затихла вдруг. Но вот чуть повела глазами на Митю, и едва уловимая усмешка презрела его.
— Тебе взглянуть. А меня в историю впутать, — голос был спокойным: отошло, перегорело, по не забывалось.
Она следила еще, как Митя глядел, мучительно вызывая в ней другой ответ, не признавая безнадежности своего желания.
— Так ведь и ты когда-то разок взглянула, да и пошла, не побоялась.
— Разговор этот давно кончен. Там, у колючки. Помнишь, как погрозил убить. Ты и убил все.
— Нет, не кончен разговор наш. Приговор судьбы, и война не помилует. Знать, тяжелое дело. А по нему и срок долгий, если не к стенке кому-то из нас.
— Митя, молю тебя, отстань. Твоей не буду. Не пересилишь. Зря только биться. И я не пересилю. Кирю люблю.
— Что делать? Переступи, или пропаду, — не смиряя свое, с отчаянием, как в последней мольбе, сказал он.
— Что ж выйдет-то? Много у всех желаний. А жертвовать кто?
Митя посмотрел на нее тягуче, с хмурой печалью и отвернулся.
— Вот и взглянул разок, — проговорил он. — Не взял и добром. Змея ты холодная. А женою была. Не выпытывал Кирька, как целовал тебя? Как же так, любить и не помутнеть: что было самое первое свиданьице с другим, А я мутнел: а вдруг у тебя с кем-то ночка загадана.
— Ревностью себя разжигал. Хуже вина.
— Значит, было что разжигать. Я за разок взглянуть на тебя позора и смерти не побоялся. А даром-то любить такую кто откажется!
— Так ведь и я не побоялась.
— Про Кирьку разговор!
— И он не боялся. Его с собой не равняй. Твоя жизнь с отчаяния тебе и полушки не стоила.
— Отчаяние-то от тебя пошло. Да не будем судить. На двух судах судили меня. А жду твоего суда.
— Вон какой суд подходит. Страшно!
Она пошла из избы. Он нагнал ее в сенях. Тяжело дышал.
— Я тебя за измену пощадил, а ты за любовь казнишь.
— Мне твоя любовь хуже казни.
Ревность какой-то красной мгновенной мутью ослепила его. Он сорвал серп со стены. Затих, зажал его в руке.
Феня подошла ближе и наткнулась бедром на зубреное жало. Раскрыла кофту от шеи и до груди, как лозу обнажила со свежо холодевшей влагой.
— Пори!
И Митю поразила улыбка с красотою, и мукой, и ненавистью, и силой, которую она подняла в себе. Чтоб так улыбнуться несразимо… Он отступил.
— Вот же какую любовь в тебе искал. Открылась!
— Я н тебя так любила.
— А мне кроху… Тяжело без родного, — медленно проговорил он.
— А родному грозил. Понял!
Он швырнул серп, который с визгом ударился об обруч на кадке, — мерцнули искры.
— Постой, — сказала Феня, когда Митя собрался и вышел. — Не пропади. Не ко мне, к другой приди со счастьем.
Она на крыльце поцеловала его. Видели люди. А она и не боялась: пожалела, чтоб не пропал человек, с которым ломала ее одна судьба.
Ночью в избу Фени явился Новосельцев, в кепке и в сатиновой рубахе. Не подлаживался под войну. Даже наган припрятал. Лежал в кармане укромно, но с полным зарядом.
— Привет тебе от Кирьяна.
— Заходи же, Ваня, — обрадовалась она.
Он зашел в избу.
— Свет не тревожь. Так видно… Мимо станции он с дивизией проходил. В бой. Забежал ко мне. Посуровел и поиссох лицом, не узнаешь. — Он не сказал, что после кровопролитных боев на Березине и Днепре дивизия вышла из окружения и была отведена для пополнения в тыл — стояла в здешних лесах во втором эшелоне фронта, а вчера тронулась к месту сосредоточения-в сторону Ельни. — Просил поцеловать тебя. Такое мне доверие.
Он крепко взял ее за плечи. Поцеловал в открыто улыбнувшиеся губы.
— И записка от него.
Феня развернула бумажку. Первая весточка от Кири, Феня!
«Рожь ты моя. Рядом прошел. А свернуть нельзя. Даже виделась ты мне, твои глаза — две березы зеленые, и как заря над ними, твой платок. Провожала долго до встречи далекой…»
Она со слезами улыбнулась и убрала записку за кофту.
— Не зная его, за слова бы такие полюбила.
— Одну я просьбу исполнил. А вторая — особая, — он не договорил и достал из кармана повестку. — Тебе.
— На фронт! — удивилась Феня.
— Пока пойдешь со мной. Собери в дорогу себе чтонибудь.
Новосельцев ждал, когда она соберется. Крепко закрыл окна. Митину закуску завернул: пригодится в дороге.
— Митя был. Стремновы мне говорили. На чем же порешили? — спросил Новосельцев.
— Порешит война, — ответила Феня из горницы.
— Такую ей власть давать. Мы с ней порешим.
Феня вышла с узелком. В платке и стеганой душегрейке.
— Быстро ты… В такой любви выстояла, и в деле выстоишь. Имел это в виду, когда человека выбирал. Что не спросишь куда?
— Куда не надо, не заведешь.
— Тогда пошли!
Они вышли и сразу же за двором скрылись в лесу.
Таил он от дорог свое тревожное, темное и опасное среди ягодных тропок, по которым пойдут скоро люди с оружием — партизаны, как грозно назовутся они одним именем. На случай, по приказу райкома, уже готовил секретно людей Новосельцев.
