Прямо глядит, а то и в сторону — чего-то и улыбнется.
Для начала подметил Стройков и сказал:
— Слышали про вас.
— От кого?
— От Дементия Федоровича.
— Разговор был?
— Да. Ту войну зацепили, а крюк и на эту попал.
— Что ж, разговор на пользу.
Лясин огляделся, присматривая место для беседы.
— А вот, — показал Стройков на поваленное дерево в можжевельнике. Сели. Дерево заскрипело на сломленном. Расположились поодаль и двое, в штатском, закурили. Конь траву щипал. Солнце в глаз попадало и из глаза пылало.
— Так к делу, Алексей Иванович!
Лясин вытащил из внутреннего кармана куртки фотоснимок, показал Стройкову.
На снимке, как бы в мрачной вспышке, обозначалось что-то черное, похожее на прорву вселенской бездны и пролетающей хвостатой кометой.
Стройков вгляделся. В прорве лежала какая-то смятая подстилка.
— Вроде бы могила, что ль? — проговорил он.
— Да. Так называемая желавинская. Трупа в ней не оказалось.
— Как?
— Вам задание. Желавин, вот кто нужен. Через него и остальные. Вы теперь, лейтенант, будете работать, как и прежде, участковым. О порядке нельзя забывать.
Так? Вас тут знают, свой человек. Как и что, сами думайте. Также будете связаны со спецгруппой под видом охраны моста. Вот товарищи, — показал Лясин на штатских. — Через них связь со мной. Об остальном с товарищами. Начните с хутора. Там лесник живет. Вы его знаете: пусть сын погостит денек. Он в полку Дементия Федоровича.
Мутнел рассвет, цедил парным молоком по лугам.
На хуторе рожком пропел петух.
Кирьян по замуравленной тропке подошел к родному крыльцу. Что-то покривилось. На двери замок. Нет никого. Один петушок у плетня, как из меди литой, в алой пилотке. Глазом бойко покосил. Кирьян позвал его:
— Ну, подойди сюда. Где ж тебе знать-то меня? А я свой. Куда же хозяева-то ушли? Что ж делать? Когда теперь?
Кирьян поломал в кармане сухарь. Бросил петушку кусочек.
Заглянул в пуньку — пусто. И во дворе, где хлева, никого. Заросла навозная землица лебедой и жгучей мелколистной крапивой, а у завалинки глухой стены подсолнухи зацветали: еще не встряхнулись от дремы.
За двором, в малинниках, землянка с бревенчатым накатом, затрамбованным глиной: и дождь не пробьет, и огонь не возьмет.
«Прочно папаня готовится», — подумал Кирьян.
С передовых покрасневшим небом глядела Ельня, блуждал по голубому березняку ее взор.
Духовито пропарило овлажненной ржаной соломой, как бывало в эту пору по зорьке, когда хозяйки выгоняли коров и пастушья труба оглашала леса журавлиным стоном.
Он посмотрел на жигаревский двор: нет жалены — на окопах.
Прошел к своей баньке, замаскированной нарубленным олешником — вроде бы заросли. Подергал дверь.
Дверь приоткрылась, показалось забородевшее лино Никиты.
— А где же наши? — спросил Кирьян.
Никита выскочил, рассказал и показал, куда кто девался: отец ушел косить под Угру, а мать в госпиталь к Катюшке уехала — вон за тот жулевский лесок.
— Федору черниц повезла в горлачику. А я тут, с отцом твоим на одной усадьбе. Теперь дружки — держись. По лесу всякие бродют. Заходи. Лещом угощу.
— Долго косточки его изучать. В другой раз. Спасибо.
— Да ты ж погоди!
Никита вынес вяленую рыбу. Завернул в лопушиный лист, присказал:
— На голодный желудок целиком проскочит.
— Какой же это лещ? Подлещик, — уточнил Кирьян.
— Лещ! А от страха сжался. Бомбят по речке-то. Теперь и варить не надо. Без дров кипит. Бери ложку и хлебай горячее прямо из омута. Да, знать, надоело рыбное-то. Тут намедни один курятиной хотел разговеться. Между ног ее ухватил, курочку. Выкрутилась.
А чей-то глазок как на карточку его — мигом, да ночью слеповато. Никита притаенно шепнул:
— Митька будто бы.
— Что ж не обогнал с горячего-то? И поглядел бы как следует, поближе, раз слеповатый ты стал.
— Тут вот говорят, мешком накрывают, чтоб особо не разглядывали. И ножиком — раз. Так бы собраться да туда, где они ходют. И самих в мешок да вон куда-нибудь на осину, пока не сопреет и кости не вывалются.
— Закрывайся как следует в баньке-то. А что такое, ори.
Никита отвернулся, сказал:
— Им такие не нужны. И взять нечего. Это вот как совсем придут ежели, вот тогда поорешь за хлевом.
— Потопал я, дядя Никита.
— А по кусточкам прикидывай.
— Спасибо за пескаря.
Никита остановил его.
— Это что ж такое языком ты плетешь? Пришел сосед, а я ему пескаря на зуб. Посмеялся, значит. Это ж лещ. Усох малость. Слышал сам, как усыхали. Выйдешь, а на веревке-то есть совсем усохли, одни жабры висят. Изучал я эту усушку. Ночью вышел и патрулем хожу. Чую вдруг, за ногу и взяло. Держит и кусает. Вот тут горячее и пригодилось. Насилу ушел.
— Кто же это?
— Что же, у меня еще и на пятках глаза? Этими-то глядеть не на что.
Кирьян скрылся в олешниках. Мокли купыри, как будто первый снег таял и капал, роса поблескивала наледью.
Коромыслом спускалась от жигаревского двора тропка к мосткам. Запустилась вода розоватым стрелолистом-темнела со дна… Вот сейчас распрямится на мостках Феня, поправит платок, улыбнется — зубы кувшинкой белой.
