— Бабе жизнь, а мужу тут какая радость? — сказал Порфирий Игнатьевич из любопытства, что ответит Анфиса.
— Какая тебе еще радость нужна? На работу ты бегаешь-силы есть, слава богу, и на жену хватает. А то какая жизнь с молодой? И на работу не бегал, только отставал по всем нормам. А тут ты, как знатный человек, по всем нормам впереди. За это и орден можешь получить. Куда и повыше двинут, с орденом-то. А там уж не бегают, а сидят в креслах, а все вокруг тебя бегают.
— Вот сагитировала меня Анфиса — на старой женюсь, а ты, Марья, развод давай!
— Развод тебе дам, а самогону уж нет, — сказала и убрала от мужа стакан. Поставила ему свою рюмочку — А то как перепьешь, непременно с тобою какая-нибудь история случится… Как со львом.
— Да неужели правда? — спросила Юлия.
— Что было, то было, хоть и приврали. Умеют это мужики.
Кирьян поставил на стол полную четверть.
— А на площади что творится. Танцы — дым столбом.
— Пошли, Киря, — позвала Катя.
— Анфиса Ивановна, племянницу вашу разрешите пригласить? — попросил Анфису Кирьян.
— А кто меня пригласит — не молодую, не старую, а самую середочку?
— Разреши, — предстал Новосельцев.
— Так бы кто в жизнь меня пригласил, а то только по праздникам.
Поднялась. Новосельцев сразу под руку ее взял, и, когда шли, нарочно покачивалась Анфиса, он крепче держал ее.
А на площади пять гармонистов уже играли. Кружились пары и па солнечной стороне и под тенью леса, где стоит малиновой запрудой иван-чай.
Кирьян с Феней втянулись в этот круг под шепоток женщин, которые сразу что-то приметили. Что особенного? Танцуют и мужья с чужими женами, и жены с чужими мужьями и ребятами — всех смешал праздник. Но, может быть, Феня слишком привычно пошла с Кирьяном?
Это-то женщины и подметили со своей падкой до таких историй чуткостью и даже прозорливостью. Все бывает, но тут что-то и виновное было и стыдное.
Взгляды их и шепоток уловила Анфиса: «Что, сороки? Или мешает вам? Заело!»-и когда Кирьян с Феией пролетели мимо Анфисы и Новосельцева, крикнула она с вызовом мести и радости:
— Как сокол с соколицей!.. Как сокол с соколицей!
Вдруг сразу все схлынули с круга от этого повторенного крика.
Кирьян с Феней неслись по опустевшему кругу, и уйти бы, да играли гармони.
А Анфиса вертела косынкой над головой.
— Как сокол с соколицей!
Феня не выдержала и хотела вырваться от Кирьяна, но он как сковал ее своими руками, и она поняла, что надо не бежать, а смеяться.
— Как сокол с соколицей! — бледная в своем каком-то исступлении, кричала перед толпой Анфиса.
Новосельцев потихоньку отвел ее.
— Походим чуть, Анфиса Ивановна.
Чуть только и отошли, лишь скрылись за куста гл и, как сразу и повалилась Анфиса в траву, запричитала по Фене:
— Погубленная ты… Детка ты моя… Прогулял тебя душегуб… Надсмейся теперь над ним. Надсмейся!
Новосельцев взял у Анфисы косынку, вытер слезы ее.
— Как маленькая. Носик твой вытер, а теперь глазки, — и осторожно провел косынкой под мокрыми ресницами. — Глаза-то у тебя какие синие.
Она глядела на него: впервые с такой лаской, нежностью обошлись с ней.
— Не хочется и возвращаться, — поднявшись с травы, сказала Анфиса.
Повела их тропка от хутора все дальше и дальше.
— Не годы бы мои-полюбила бы я тебя, Ваня, — и серьезно и с лукавым смешком сказала Анфиса.
— При чем тут годы?
— Или так полюбить можно?
— Бывает…
— Все бывает, а у меня ничего не бывает. Все мы, Польщиковы, погубленные. И Феня погубленная.
— У нее все впереди.
