Но об этом он не хотел говорить Стройкову, потому что и Митю не мог представить убийцей.
Покуривал и думал так Никанор. Поглядывал и на пуню: что-то тянуло к пей взор. И вдруг заметил, что в траве к пуне протоптан след и лозовые прутья над воротами, где проем для воздуха, расплетены с края, видно, кто-то ходил сюда. Кому бы это ходить тут?
Никапор подошел ближе. У бревенчатых ворот с засовом земля со следом. Поднявшись, Никанор встал на засов и заглянул через проем в пуню. Прямо напротив в сене разрыта яма. Что-то краснеется с края… Косынка!
Очень зчакомая. Одна такая рябиновая косынка на хуторе.
«Вот она, Фенька, где логово себе устроила», — подумал Никанор. И не так было важно, с кем устроила, а что она еще вчера сидела за нх столом так тихо, и уважительна была со всеми, и вот, оказывается, какой стыд тут творила.
Все и жизни бывает, и люди творят этот стыд, срываясь в измену, но как-то идет это стороной, когда и ждать от человека нечего. А в ней было и красивое, и гордое, и честное. Вера, что она такая, оказалась обманом, который не возмущал, а угнетал потерей. Не найдешь теперь в встречном ее поклоне, с улыбкой той веры.
Покажется и улыбка опасной, особенно когда сын в доме. И его, чего доброго, заведет в свою яму, где и Федор Григорьевич мертвяком лежит, и Митя с тюремной судьбою, и сама Феня с ними в этой яме, и Желавин…
Желавин там.
Так все представилось вдруг Никанору в тревоге за сына и за свой дом. И эта тревога усилилась сейчас вспомнившимся криком Анфисы на гульбище: «Как сокол с соколицей… Как сокол с соколицей»!
И только теперь Никанор подумал: «С кем?.. Только бы не Кирька».
Из-за кустов со стороны берега верхом показался Стройков.
Поставил коня в тень пуни. Поздоровался с Никанором.
— Голова с праздников не болит? — весело спросил Стройков.
— Уж и забыл про эти праздники.
— Что так?
— А чего без дела про них вспоминать?
— Тоже верно. Ждать нх хорошо.
— А вам по праздникам самая работа…
— У вас тихо всегда. Правда, сейчас громко… Какие новости, Никанор Матвеевич? — спросил Стройков. Угостил Никанора папироской и себе достал из помявшейся красно-желтой пачки. Папиросы дорогие, с золотыми буквами на мундштуке.
— «Пушки», — прочитал Никанор и, заложив папироску за ухо, достал кисет с махоркой. — Ваши, Алексей Иванович, «Пушки», а у меня — вырки глаз, засмеялся Никанор. — Чего люди не придумают!.. А новостей особенно никаких.
— Про не особенные скажи.
— Как сказать? Кто что знает? А кто знает, тот не скажет.
— Кто же помалкивает?
— Так ведь это каждого не просортируешь… Да говорят, Митя сам признался, что Федор Григорьевич убил.
— А что по этому поводу народ говорит? Это очень важно. Какое-нибудь одно словцо, бывает, одно словцо, а чашу-то весом и склонит окончательно.
— Есть такие, что просто вовсе не верят, что Федор Григорьевич убил.
— Кто же это? Мне важно — кто. Что за человек?
— Только вы уж не путайте его, Алексей Иванович.
— Как боимся за правду покой потерять. А ведь правда. Зовем ее, когда себе нужно. А это и не мне нужно, а всем вывести убийцу. Так кто же не верит, что Федор Григорьевич убил?
— Себряков Родион Петрович. Очень горячо возражал.
— Кому?
— Никите Мазлюгину.
— А что Мазлюгин говорил?
— Сказал, что сын родной, Митя, признался: отец, мол, убил. А Родион Петрович сказал, что красота души Федора Григорьевича свидетельница его, что он не убивал.
— Так и сказал?
— Да.
— Интересно. Да красоту-то не вызовешь. И от умиления это все. Человек уважаемый, безусловно, Родион Петрович. Но как бы тебе сказать? Он жизнь с уютного бочка видит, А она вон какая, и с убийствами бывает. Череп трупа, а из черепа мох пророс. Тут не до умиления.
— Добр Родион Петрович и образован… — Хотел еще сказать Никанор, что доброта ближе к человеку, а значит, и видит лучше человека-то, но Стройков перебил его:
— А что ты, Никанор Матвеевич, думаешь?
— Коли вы сами не уверены, так и бросьте все это.
— Убийцу оставить?
— А если вы пз-за этого убийцы невинного погубите и сами, как убийца, станете?
— Я не тороплюсь. Только пока собираю. Чую, что-то должно быть, и рядом где-то. Глядит на меня, а не вижу.
— Вот, вот, — подхватил Никанор. — Может, кто другой глядит. Он-то видит вас, а вы нет. А приблизишься — он из тени и выйдет, как к Желавину вышел.
Стройков постучал по кобуре.
— И встряхнуться не успеет.
— А как вы не успеете?
Но Стройков уже не слушал его.
«А приблизишься — он из тени и выйдет, как к Желавину вышел», повторились ему вдруг слова Никанора. «Вот как выманить можно, — сразу сообразил Стройков и задумался. — Федор Григорьевич не выйдет уже.
А Митя? Митя закрыт. Или кто еще?»
Стройков поднялся, и в этот момент показалось ему, как за кустом мелькнуло что-то белое.
— Идет кто-то, — сказал Стройков и живо махнул на другую сторону от березы, залег за грядой вереска. Лег рядом и Никанор.
Конь похрупывал траву по ту сторону пупи, в росистой тени, которая обдавала прохладой уже согретый солнцем вереск с дурманно-терпким и лиловым дымком цветов.
Показалась Феня.
Конечно, как и догадался Никанор, за своей потерей пришла.
