— Простите, еще не суд. Я не желаю прежде времени открывать некоторые из тайн, моих и усопшей. А что такое долговые расписки к принадлежащему, не мне вам рассказывать. Но что-то скажу. Вы бы должны с поклоном отблагодарить меня, как своего благодетеля. А не наносить оскорбления в телячьих чувствах. Зачем вас учили? Зачем было учить, когда ум ваш не может удержать чувства? Значит, ум не так силен. Я ошибся, глядя сквозь пальцы на дорогие занятия. Но все можно исправить и после даже обняться. Я не хочу довлеть над вами этими записками. Уверен, что воля ваша добра.
Викентий Романович подошел к кафельной печке в стене, открыл чугунную дверцу и бросил в пламя бумаги.
— Я сохраню дом за вами, — продолжал он. — С одним условием. Подпишите купчую. Дом продаете мне. Формальность. Денег, безусловно, вам не даю. Так как дом фактически является моей собственностью. Я не хочу суда, да и в ваших интересах, раз можем все решить сами. Конечно, бумаги я сжег, и вы, основательно воспрянув, можете ничего не подписать. Но было бы бесчестно и глупо начинать волокиту, предавая оглашению интимные стороны бытия. Я пойду на все. Судиться бесполезно.
Заверяю. Будете жить как жили. Вы — работать, — обратил Викентий Романович взор на Николая Ильича, — и процветать на своем поприще. Вы… — медленно окинул взглядом Иришу и опустил глаза, — продолжать дело своей матушки. О выплате договоримся особо. Не стесню. Я даю вам возможность хорошо жить и наслаждаться жизнью и всегда готов прийти на помощь, что и делаю в настоящий момент. Вот все, что я хотел сказать. Час на размышления достаточно.
Викентий Романович выложил на стол приготовленные к подписи бумаги и удалился.
Ириша прижалась к груди Николая Ильича. Он утешал жену.
Стояли они как во мраке, совсем разбитые.
Золотые зарницы угасали в углу.
— Какое чудовище, какое чудовище! — говорил Николай Ильич. — Что делать? Придется подписать. У него остались копии и, видимо, что-то еще. Он бы не полез так. Законом возьмет права.
— Мама… Несчастная мамочка, — еще сильнее заплакала Ириша.
Через час Викентий Романович вернулся с нотариусом.
Бумаги были подписаны, заверены.
Викентий Романович все эти минуты, скрестив руки, молча простоял у стены.
И не успели проводить нотариуса, и чернила еще не просохли, как новый хозяин сказал:
— Я снял для вас номер в трактире. Переночуете там. Сейчас же я хочу уединения.
Трактир в конце улицы морозно дымил перед закатом.
В дверях Николая Ильича и Иришу встретил другой хозяин, с красной рубахе, в жилетке, разгоряченный и занятый.
— Что угодно? — спросил он.
— Номер, — ответил Николай Ильич.
— Номера заняты.
— Номер, снятый для нас Викектпем Романовичем, — пояснил Николай Ильич.
— Не снимали. А свободных нет.
Они вернулись к дому. Постучали в закрытую дверь.
— Вес спят, — раздался голос Желавина. — Рано сегодня.
— Открой! — потребовал Николай Ильич.
— Не могу. Спят.
Николай Ильич застучал сильнее — бил кулаками по войлочной обивке.
Нищие и бездомные, брели по улице двое, самые несчастные под ледяной луной, прижавшись друг к другу от холода.
Навстречу прошел человек в полушубке. Подгоняло метелькой к теплу. Оглянулся.
— Там домов нет, — сказал он бредущим и ищущим и вдруг окликнул: Николай Ильич.
Привел их в каморку Демушка Елагин, из фабричных паренек.
Каморка, в доме у самой Чуры, на окраинном береговом выступе, заросшем черемухами, да все на тон же улице — за мостом в коряжистых ивах, следом полезным удалялась дорогой среди снегов.
Каморку снимал Демушка — номерок хозяйский, самый бедный, по получке, чуть лишь тепла.
Полушубок сбросил — туда-сюда — не знал, как несчастным ночлег устроить. Зажег лампу. Глянула из снегов ночь в затекшее льдом оконце.
На столе крыночка с веточками черемуховыми в воднце. Распустились зеленые листики.
В углу койка, укрыта ватным одеялом. У другой стены печурка кирпичная, обмазанная глиной, побеленная.
Рядом с окном полка с книгами. А под ней тумбочка с бумагами и акварельными красками. На ситцевой фабрике Демушка работал, видел мечтами расцветку свою на косынках, на платках, а на бумаге не выходило, бледнело, но покоя не давала — все подмаргивала алыми цветочками.
Демушка бросился к чуть ли не спящей красавице Иринушке Опалимовой. Стояла она у стены. Брови оолеи раскинуты, а ресницы сжаты — черны-черны, скулы с мороза румяные, будто пламень под белым фарфором.
Николай Ильич снял с ног жены промерзшие валенки.
Укрыл ее на койке одеялом и полушубком.
Затрещали поленья в печурке.
Демушка поставил на конфорку чугунок с картошкой, налил в железный чайник воды для чая.
— Сейчас, Николай Ильич, мы согреемся, поедим и спать, утро вечера мудренее. Я, когда плохо, мечтаю.
На стол поставил банку с кильками и бутылочку подсолнечного масла.
Николай Ильич, не раздеваясь, сидел на табуретке, в распахнутом пальто на меху. За что такое? Не грешил, не обманывал, нищим подавал, богу молился — не просто крестился а верил: в необъяснимом и бесконечном что-то есть… Шел с женой в снега замерзать. Легче нет смерти: уснешь, будто бы в тепле, летний зной приснится.
