Понимал, предвидел, что усадьба его лишь гравюра, которую можно купить у обнищавшего или взять за долги. В изморози усадьба и на самом деле была похожа па гравюру из старинного серебра. По углам башенки и над крышей, в середине, башенка луковкой. На все четыре стороны леса и поля ловягинские, да будто обламывались с краев, сползали.
Рано утром по деревянной лестнице, устланной: ковровой дорожкой, в комнату к приехавшему ночью брату поднялся Антон Романович — в легких белых чесанках, в вязаной фуфайке. Надень платок — баба мордастая с острыми хитрыми глазками.
Он старше Викентия, характером мягче, рассудительный, любил прощать, почтительно слушать и простачком поддаваться в делах. Хватку волчью со спины оставлял брату. Тот, хоть землю грызи, не простит, пылкий, в ярость входил и в коварство. Силой в деда: вожжи руками рвал и зубами поднимал ушат с водой.
Викентии Романович давно встал: с солнцем всегда вставал, колол дрова, купался. По наследственной традиции и зимой, в проруби. Растирался полотенцем, а потом суконной вязанкой до жара и шел чай пить.
Он сидел у окна, покуривал из янтарного мундштука душистую папироску.
Антон Романович сел в кресло у стены духовой печи в лазурных изразцах.
— Какие, братец, новости? — сказал Викентий Романович. — Дом опалимовский приобрел.
— За сколько же?
— Так. Я всегда говорил, что дураки существуют для того, чтоб делать умных богатыми. В этом их польза и назначение.
— Дурак так наломает, что после свое и на коленях не соберешь, — не вникая в подробности, сказал Антон Романович.
Рассуждения и замечания брата предупреждали о возможных неприятностях, и его умом Викентий Романович в делах не пренебрегал.
— Не стоило бы трогать. Да дом рядом с трактиром, готовый. Не утерпел. Райские номера будут, с травкой дурманной.
— Брат, замолчи!
Антон Романович будто и не касался дел брата, на случай, и никто не знал, кто стоял за спиной хозяина трактира.
Викентий выдвинул ящик стола, достал коробочку и раскрыл ее. Антон Романович приблизился. В черном бархате коробочки покоились перстни. бриллиантовые. На доходы трактирные куплены вчера — в копилочку ловягинскую, братскую. Антон Романович повертел перстни. Чистейшей воды брильянты как росинки дрожат.
— Не крадет ли хозяин-то наш? — спросил как бы между прочим.
— Он меня знает. Я за пятак не прощу, — ответил Викентий.
— Смотри, — и снова впился взглядом в брильянты Антон Романович. — Цвета горячие, красавицам жгучим как раз.
— У старика купил, — пояснил Викентий. — Скорпион с миллионом. Страстей никаких. Хочу проверить. На самом простеньком.
— Не сносить тебе головы. Оставь! Сами накопим. Там ржица, там ленок, там ягодка. Улей-то один, а пчелок несущих много. Каждая принесет нам свое, — вразумлял Антон Романович: брату пылкому не чета.
— Да я из интереса. Интерес у меня к этому скорпиону. Неужели никаких страстей?
— Страсть его в бриллиантах и в золоте. Неразделимая, как точка плодовая в семени. Что заложено, то и произрастет.
— Убедил, убедил. До чего же просто. Ты сказал умно, а я послушался. Да меня вряд ли чем убедишь. Ты и сам сказал: что заложено, то и произрастет. А послушаться другого — значит свою плодовую точку стереть. К чему тогда семя? Убедивший произрастет, а убежденный им загниет.
У ворот, с которых сыпало метелицей и снег, рябиново искрясь, взвивался дымкой, остановились сани с упряженной лошаденкой.
В санях поднялся мужчина, в бекеше и в шапке с красным крылатым верхом, и шагнул в снег. Не спеша шел к крыльцу по ровной, посыпанной песком дорожке.
Антон Романович отскочил от окна и, предполагая недоброе, спрятал коробочку с брильянтами за голенище валенка.
Викентий наблюдал с высоты за приезжим. Тот дал по шапке выскочившему Желавину и через минуту уже стоял в дверях комнаты.
— Что за аллюр? — удивился Викентий, замечая, что приезжий, одежду будто с него снял — и бекешу, и бурки, — и чем-то даже был похож на молодого барина.
— В вашем образе, князь!
— Я не князь.
— Выше князя!
Викентий словно бы ждал такого признания: не из тщеславия, а от некоторой обиды — в предвидениях своих считал себя достойным иных ступеней, чем ступени трактирного крыльца.
Викентий попросил брата оставить их.
Антон Романович скрылся за дверью. Желавин с наганом бежал вверх по лестнице.
— В засаду! — скомандовал Антон Романович.
Желавин вертанулся за штору у входа в оранжерейку.
Но тотчас выскочил. Помог барину забраться по отвесной лесенке в люк дозорной башенки с бойницами на четыре стороны и колоколом в вершине на дубовой балке.
Антон Романович, выбираясь из люка, занес ногу — штанина потянулась, и из-за голенища валенка коробочка вывалилась. Стукнулась об пол и раскрылась. Желавин схватил коробочку. В бархате, как в ночи, звездочки мерцали.
— Дай сюда! — прошептал Антон Романович.
Желавин вознес коробочку в люк и отдал барину.
— Прикасался? — погрозил пальцем Антон Романович. — Гляди. Сгоришь!..
Викентий пригласил гостя сесть. Сам расположился в углу.
Гость сбросил бекешу. Такая же рубаха, как и у барина, холщовая, в огненных узорах шитья по груди и косому вороту.
