— Так в чем дело и кто вы такой? — спросил Викентий.
— Я… — последовал ответ.
Викентий вздрогнул и усмехнулся.
— Пардон, да уж не черт ли вы?
— Ваше продолжение. Некоторым образом опыт природы сделать человека еще сильнее. Один он не может быть в двух местах и, делая одно, делать другое. Пока что высочайший замысел, частью проверенный и давший поразительные результаты.
— Это что же, фокус или какая-то новейшая философия? — спросил Викентий, поглядывая на гостя с любопытством, не забывая заглянуть и в неясные цели его приезда.
— Сейчас все объясню… Как-то вы в трактире новогодней полночью, в присутствии гостей и проезжих, которых застала та полночь в дороге, да как и вас, сидящего в углу-вот в такой же рубахе. Зачем вам праздничная одежда? Вы князь. Потом вы поднялись и сказали, что Россия это мысль, идея, некий дух, создающий образ из своего духа — вечный смерч с озаренной солнцем и мраком бури вершиной. В тот час, когда вершина опадет и ослабнет, смерч исчезнет, оставит на поверхности обломки и кровавую пену к ужасу проповедников разных там демократий — виновников назидательной для потомства катастрофы. Вы сказали, что перед лицом катастрофы пусть замерзнет кровь на затылке проповедников. Сказали о катастрофе как о неизбежном, так грядущим раскаяньем заранее оправдывая лавочника с топором. Столь странная речь в новогоднюю полночь поразила меня. Она как бы на миг остановила праздничные возгласы в мире. Я почувствовал вашу силу и восторг, что есть человек, которого не покидают тревоги времени в его душе. Он один не поднимал бокал, а глядел в землю… В трактир я забрел случайно, гонимый предчувствиями, пе мог ликовать в кругу друзей, шел по улицам и увидел вдруг с перекрестка будто бы мрачный обрыв — в него и вошел, под своды, и был поглощен…
Вскоре вы уехали, продолжая путь. Я выбежал на дорогу и глядел вслед. Вы перевернули мою жизнь. Я бросил курс и занялся делами другими, продолжая ваши, проникшие в меня, мысли. Исходящее от вас вселялось в меня и еще больше поражало тайнами.
Викентий усмехнулся.
— Не может быть! Неужели такое бывает?
Он поднялся и выхватил из холодного шкафчика под окном плетеную корзиночку с бутылкой и антоновскими яблоками.
— Тогда не подняли бокалы. А теперь? — будто шутя вглядывался в глаза гостя, вытаскивая бутылку из корзиночки и сжимая горлышко белой сильной рукой.
— Рано, — ответил гость.
— На самом деле…
Антон Романович высунулся из люка. Желания, опустив голову, сидел на полу за шторой. Вскочил и быстро поднялся по лесенке.
— А ну-ка, изловчись украдкой: погляди и послушай, что там, — шепотом подсказал барин. — Да, в замочину глядя, дыши тише, а то слыхать.
Желавин вылез из люка наверх и распрямился, расправляя под ремнем рубаху, петухом взглянул на барина.
— Как же это, барин Антон Романович, подглядывать и подслушивать?
— Я разрешаю.
— А я вас не слушаюсь.
— Как это? Ты в своем уме?
— А так. Барину Викснтию Романовичу подчиняюсь.
Его воля, а не ваша. Хоть раскаленной кочережкой меня пихайте, не поможет. Он вперед, а я со спины его предохраняю.
— А меня? Пусть гибнет Антон Романович. Куда бельма отводишь, куда, бестия. Договаривай!
— Сперва его, а потом вас.
— Значит, брат милее? Отвечай. На люк закрою, пока не ответишь.
— Я в дозоре. Не нарушайте.
Темновато и студено в башенке и слышно, как ветер стружит по кровле. Бойницы в срубе закрыты от стужи мхом. Колокол заиндевел. В углу корзины с мороженой рябиной.
Антон Романович, в сторожевой шубе и в шапке, поднял руку к колоколу и опустил, разрешая вопрос.
— Равны для тебя!
— Да вы и сами шибко бегаете. Помните, как я к вам после речки подскочил? Голый, голый-то я был, — напомнил Желавин, как вылез он из речки на бережок, одежду свою не нашел и голый вышел к дороге, когда стемнело. Барин в тележке ехал, дремал. Тронул его Астафий. — А вы, вы барин Антон Романович, с тележки-то и бегом. И коня бросили. А разве Викентий Романович бросит? Когда конь зимой под лед провалился, и гриву вырвал, а не пускал.
— Хватит, хватит, разговорился. В дозор иди.
— Вы же сами просили ответить на ваш вопрос.
Я и коня привел, голый весь, комарами искусанный.
А вы в другое окно выпрыгнули. Я же за вами поОег и объяснял вам, что коня я привел. А вы и пижамку скинули: пижамку-то я поднял, а ваш и след простыл, только искры из пяток и треск полем. Я и пижамку вашу принес Викентию Романовичу. Он же не выскочил через окно, а спокойно вылез и про все расспросил. А я и присказал: «Если от испугов где коня, где тележку оставлять, то все другим и достанется». Барин мне, не сходя с места, за такую присказку золотой дал.
— Слышал, я сказал: равны для тебя. Не пререкай!
Желавин спустился по лесенке вниз и за шторой сел на пол.
— Астафий! — прошептал из люка Антон Романович.
Желавин поглядел вверх. В пальцах барина сверкал золотой.
— Равны, так равны.
Желавин отвел глаза.
— Нет, барин. Не последний пес, чтоб за кость от своих ворот бегать.
Барин произнес сверху:
— Молодец! Дороже золота присказку тебе оглашу: служи, да ум свой не показывай.
