Агна сглотнула, не зная, что и ответить. Вротислав спокойным выглядел, и язвить в ответ не собирался, как утром было, словно снял с себя чужую личину, превратившись в юношу простого с мягкими чертами и глазами дымно-голубыми.
— Я не стану выдавать служителя Велесу. Если он не желает вас знать, значит, на то были веские причины — забыть о Роудуке.
Вротислав вздохнул как-то устало.
— Значит, все же признаешь, что жрец сбежал.
— Нет, не признаю, — твердо ответила.
— Не простая ты девица, Агна, — сощурил он глаза в точности, как Анарад делал, когда заподозривал что-то, и то был недобрый знак. — Разговариваешь, будто на равных… Откуда ты пришла такая? Ведь не из Ледниц родом.
Агна опешила, растерявшись, ладонь, сжимающая рукоять вспотела, потрескивали лучины, что заливали хоромину светом — на улице уже потемнело. Признаться кто она? Но что-то не правильное в том было: он пришел один разговаривать, в простой рубахе, разве что вышивкой густо украшен ворот и рукава, подвязанный поясом, штаны суконные теплые в сапогах низкой щиколоткой из мягкой кожи. Если и нужно было говорить, кто она, то им обоим.
— Поздно уже. Я устала, — начала поднимать Агна, как княжич сделал в ее сторону шаг, потом еще, и не успела она глазом моргнуть возле нее оказался. Агна мгновенно выпростала руку вперед, холодно сверкнуло острее отцова подарка, упираясь прямо под подбородок княжичу.
— Речи ведешь ты толковые… — проговорила она, держа княжича на расстоянии.
Вротислав вниз глянул на гладкий клинок, не шевелясь.
— …Только с поступками они разнятся, сильно.
Вротислав вернул на нее взгляд, губы его в ухмылке поползли.
— А чем тебе поступки мои не нравятся? Приласкать хочу всего лишь, согреть — разве есть в том что-то плохое? Сколько твоему Воймирко? Уж, верно, седина в броду, а ты — девка молодая, и страсти хоть ковшом черпай.
— Что ты говоришь?
— Не прикидывайся, что не брал он тебя.
Во рту даже горько стало, и затошнило разом от слов его мерзких. Княжич пошевелился было, и Агна лезвие плотнее уперла.
— Уходи.
Вротислав фыркнул, отступил, оставляя попытки приблизиться.
— Доброй ночи тебе, — ответил он и, развернувшись к двери пошел, не забыв створку затворить и засов замкнуть.
Агна так и осталась стоять, сжимая нож в дрожащих пальцах, а в глазах всполохи густо алые, и щеки запекло — обжечься как от углей можно.
Утро было еще прохладнее, чем вчера, ворочались хмуро на небе все те же серые облака, дрожали от ветра почти голые ветви деревьев. Детинец внизу погружался в дымное марево — время костров. Анарад скользнул рукой к шее, сомкнул пальцы на витой гривне — прохладное железо обожгло. Наверное, он вчера сильно напугал лесную жрицу, но по-другому не мог поступить. Вчера такой гнев в нем клубился, что почти не отдавал отчета в том, что делал. И этот поцелуй… Тогда его что-то толкнуло изнутри — Анарад сам не понял, в какой миг утонул в этих синих глубинах, столько борьбы в них, неспокойствия, и этот ее запах тягучий и дурманный, как липа цветущая, и подрагивающие от возбуждения губы сочные будто вишни спелые, мягкие и такие сладкие, невыносимо упоительные, и сбившееся дыхание… Нет, он этого всего не ожидал. Растерянность оглушила его, а потом и парализовало от того, как сильно и остро в нем всплеснуло желание.
И болели нещадно мышцы. Вчера он после разговора с Агной отправился на ристалище, до одури махал мечом, разминаясь, лишь бы сбросить это безумство, выместить пыл, иначе… Иначе он бы вернулся и продолжил то, что начал, подчиняясь неведомо какой силой, о которой раньше не знал в себе. Но то, что это волчица смогла взбудоражить его одним взглядом, так, что кровь вскипела и ум помутился, будто на край пропасти вступил — это удивило его не меньше, как и то, что смог найти в себе силы и оставить ее. В эту ночь он думал пойти к Домине, но так и не сделал этого, и это совершенно запутало его — Домина могла утолить даже самый острый его голод. Но, зная, что в его доме она, это упрямая дикарка — сидит взаперти и ждет проклятого жреца, думает о нем и, наверное, хочет…
Анарад отошел от окна, потушил горящий фитиль пальцами — уже достаточно рассвело. Белесый утренний свет окутал его, стоящего недвижимо в глубине хоромины. Она здесь, в стенах, заперта и одинока. И запах… Этот одуряющий и напрочь вышибающий ум запах… И почему думает о ней, ведь кроме брезгливости, что она поднимает подол этому Воймирко, не должна вызывать ничего.
Анарад тряхнул головой, выбрасывая это навязчивое болезненное наваждение. Если и дальше он будет слишком часто вспоминать ее — он точно рехнулся или поддался проклятию. И это был весьма скверный знак. Сегодня должен вернуться Найтар. Придется рассказать о жрице. И чувствовал Анарад, что князю это не понравится, да и ему не нравилось, но вышло, как вышло — он должен добраться до Воймирко.
