Агна старалась не думать о том. Ко всему гремел детинец вестью о свадебном почине старшей дочки князя Карутая, усугубляя еще больше ее смутное состояние. И не знала, что больше сокрушало ее, что старший княжич уже со дня на день приехать должен — договаривались по первому снегу, или что с того мига, как приходил к ней Воймирко к стенам терема, не видела его больше, не знала, что с ним. До сих пор не могла понять, как он смог прокрасться мимо стражников? И как не заметил их никто? Будто морок какой навел. Анарад смог след его взять, но по всему, как поняла Агна, так и не поймал, только княжич больше с ней не заговаривал с того мига, как в небытие провалилась она, прямо — стыдно вспомнить — в руки его. Но хорошо, что смогла хотя бы предупредить жреца о том, что ищут братья его, правда расспросить толком обо всем не успела. Да тот вроде и не удивился ничему. А потом все как в тумане, как сидела на пиршестве, и как силы с каждым вздохом таяли, что дурно сделалось, вернуться к себе поспешила, а потом княжича застала в горнице одного…
Два дня еще были в Роудуке, княжич даже не смотрел в ее сторону, иногда, правда, скрещивались их взгляды, что клинки, так и сыпались холодные искры, и ничего хорошего Агна не видела в глазах его, полные сумрака непроглядного, казалось, еще больше стал неприязнь испытывать — все больше разрастающейся злости в них было. Ко всему видно тоже не рад исходу такому, что отцы-князья порешили, согласия их не спросив.
А потом, с рассветом, покинули земли осхарцев.
И вот уже Студень подошел, месяц минул, как и не было его. Агна как будто в тумане пребывала кисельном, мыслить ясно не могла и спать… И еще эти видения не оставляли Агну ни на ночь: отчетливо представал перед ней Анарад с той женщиной с огненными волосами, и дрожь мелкая прокатывалась по всему телу, будоража нещадно, ударяя тугой горячей волной в живот. От одного воспоминания, как брал он ее дико и необузданно, как сорвался с губ стон, дыхание в узел скручивалось, и щеки будто горячее становились. Теперь Агна скоро станет его, и эта мысль в пропасть огненную ввергала, что дышать нечем становилось, спирало воздух в груди. А о женщине этой огневолосой она осторожно Мелицу спросила, та охотно, ничего не подозревая, рассказала все: что это вдовица — Домина — давно с княжичем связь имеет, только о том принято молчать, говорила, будто связывает их что-то, но никто не знает что именно. Агна догадывалась, конечно, что к княжичу она пристрастна сильно, беззаветно и отчаянно даже. Агна это поняла еще тогда, как отдавалась Домина ему безоговорочно жарко и пылко, хоть тот груб с ней был, ей будто то и нравилось…
Все же ошибку Агна совершила непоправимую — послать Ерию к отцу, он ведь и раньше ее отпускать не желал, а теперь все случилось, как он и желал — не отпустит от себя ни за что. И в том виновата не Макошь, не судьба-злодейка, это она — Агна — испугалась прихода чужаков, на свои силы не положилась.
Вчера Агна весь день просидела в своей горнице — выходить никуда не хотелось, а уж видеться с кем-то и подавно, слушать перешептывания челядинок, да взгляды горящие любопытные были ей словно плетью по сердцу. Внимания такого никогда не любила, а тут и вздохнуть свободно невозможно, душили, взоры, разговоры, стены — все.
Встретив зарю, Агна закрыла волок, возвращаясь к столу, где были нитки разложены да всякие ткани. Подобрала один распустившийся клубок красных, что кровь, ниток, бездумно сматывать начала, решив, что и сегодня никуда не пойдет, хоть отец совсем того не позволит — позовет утренничать со всеми вместе. Последнее время кусок в горло не лез.
Послышался топот за дверью. А в следующий миг створка отворилась — в горницу вбежала Калина. Сестрица подбежала да на шее сразу повисла, в щеку целуя, голову на плечо кладя.
— Доброе утречко, — прощебетала она.
Вот кто весела была по возвращению Агны так это Калина, а когда та прознала, что скоро княжич из Роудука явится, с ушей не слезала, все пыталась выведать, как да что.
— И тебе доброго, — поздоровалась Агна, по косе длинной, что вдоль спины лежала, погладила, понимая, что покой ее теперь на весь день нарушен.
Не изменилась она ни капельки: живая, юркая да шумная, как ручеек весенний, но ей еще и рано остепеняться, еще зиму эту коротать, хотя волосы в косу потихоньку да заплетать стала. Вслед ей вошла и Миролюба, степенно, размеренно, с каждым шажочком отмеряла она власть свою, красоту и статность показывая. Она, напротив — изменилась сильно.
У Миролюбы русые волосы мелкими кудрями окутывали лицо, светлые брови в разлет и глаза плотно серые, словно дымок. Хоть и младше, а ростом выше Агны. Похожи между собой разве что какими-то общими чертами, как и с младшей Калиной — тоже светловолосой, но глаза той были голубые, как у Карутая. Обе пленили взгляды и младых, и старых своей красотой и молодостью — гордость отца. Она Агна не в счет, она — другая, будто оторванная от сестер другими помыслами и надеждами, ей никогда не хотелось, чтобы ее поедали глазами, и не должно так быть.
