Все же никогда он ее не разгадает: ни ее мыслей, ни намерений, ни на что способна. Признать, ждал от ней многое, и всегда казалось, что скрывает от него что-то большее. Домина — как озеро, в котором в толще воды живет она настоящая, только никак не желает показываться на поверхность. Иногда казалось ему, что вот-вот поймает, вытянет наружу, да та, срываясь, глубже уходила, на самое дно. И тогда уже бесполезно пытаться снова ухватить, уловить ход ее мыслей. Вот и сейчас потемнели ее глаза, будто что-то скрывая.
— Я здесь останусь, а ты уедешь.
Анарад хмыкнул.
— А тебя разве что-то держит в Роудуке?
— С собой зовешь? И кем я буду там? Что подумает князь и будущая жена?
— В первую очередь ты помогаешь мне найти Воймирко.
Домина замерла. А потом вдруг улыбнулась горько как-то — не того ответа ждала? Подтянулась на носочках, дыхание теплое скользнуло по подбородку Анарада.
— Да, помогала все это время. И ты знаешь почему… — Домина потянулась еще выше, Анарад охватил ее за бедра, к своим бедрам прижимая, приподнимая чуть, края ее губ мягко скользнули по его губам, потом еще — дразнила, пока он не поймал их, завладев в долгом поцелуе. Шум, раздавшийся из избы, вынудил оборвать уединение, отстраниться. — Пошли в другое место, — прошептала вдовица на ухо, за столб прячась. — Так хочу тебя, безумно.
Анарад закаменел, сжав ее подбородок пальцами, оглядел лицо белое от губ влажных к глазам жгучим бездонным и назад к губам — она его желала остро, дыша глубоко и рвано, и, наверное, впервые его тело не отозвалось на это. Он огладил большим пальцем ямочку на подбородке, выпустил.
— Не сейчас.
Домина сжала губы, посмотрела так, будто догадалась о чем-то, отвернула лицо, высвобождаясь — Анарад и не сильно и держал. Вдовица отступила, и холод лег меж ними мгновенно. Она, не отводя от него взгляда, раскрыла губы сказать что-то, да дверь вновь скрипнула — наружу вывались двое кметей. Дернула подбородком Домина, больше не сказав ни слова, развернулась и обратно внутрь пошла. И так гадко внутри стало, что тоже хотелось прочь бежать, ощущая почему-то свою вину за слова прохладные. Анарад не стал задерживаться, сошел с порога в два шага и прочь от гридницы пошел к терему.
Он был пустым, но в горнице смолянистым запахом тепло дышали бревенчатые стены. Тихо и спокойно, только челядинки прибирались тихо, что мышки — не мешали. Анарад прошел к столу, на скамью опустился, устало выдохнув, закрыл глаза. Голова все еще шумела голосами, в груди камнем билось сердце. И уже никуда не хотелось идти, все тело отяжелело разом. Он не обязан Домине ничем, и она это знала с самого начала. Княжич положил голову на запястья, казалось, на миг закрыл глаза, но сон мгновенно утянул в пропасть, но едва слух уловил тихие шаги, княжич проснулся. Поднимая голову, сквозь туман разглядел фигурку женскую. Она замерла, едва он пошевелился, и тут же быстро направилась к лестнице, намереваясь ускользнуть.
— Постой, — вырвалось прежде, чем он успел что-либо сообразить.
Агна остановилась. Челядинок уже не было в горнице, только тянулся золотистый свет из глубины хоромин. Анарад поднялся, запуская пятерню в волосы и убирая со лба и глаз пряди, медленно обошел стол, приблизившись к княжне, так, чтобы и расстояние должное сохранить.
Теплая волна прошлась по телу от груди до пояса, напоминая ему тот поцелуй случайный — вовсе некстати. Он видел ее лоб, перетянутый тесьмой, расшитой золотистыми нитями, и веера ресниц чуть подрагивающие, бархатные тени ложились на щеки, делая их еще длиннее. Спрашивать о том, кто навел Карутая в Роудук, он не собирался, как ровно и о том, что думает о замысле отцов. Да и она
— он изучил хорошо — не разговорчива сильно. И куда пропала горделивая осанка и взгляд прямой, твердый? Пальцы его дрогнули едва — так хотелось сжать плечи ее да заставить на него посмотреть. Взгляд Анарада случайно на шее застыл — дрожала жилка тонкая — волновалась?
— Говори, княжич, зачем остановил и позволь идти, — подняла взгляд, полоснув холодно.
Нет, прежней она была — грубой, как бечевка, только попробуй прикоснись — жгучая, как крапива.
— Воймирко приходил? — потребовал так же грубо. Ресницы ее встрепенулись, и Анарад столь скоро потерял прежнее самообладание, настолько чист и открыт был ее взор, и в то же время пеленой подернутый — мог бы подумать, что от меда хмельного, но та и не кушала ни глоточка его за весь вечер. — Ты виделась с ним,
— пришла мгновенная догадка неведомо откуда — он чувствовал это каждым клочком кожи.
Агна шагнула в сторону лестницы, верно, не желая ни в чем признаваться, и тут же была зажата в крепких тисках княжича. И, как ни странно, не пихнула его, не закричала — теперь же во власти была! — к удивлению, обмякла, нависнув в руках своим птичьим весом. Анарад подхватил ее мгновенно, ощущая, какая горячая та была.
— Оставь, — Агна отпихнула вяло и глаза закрыла, голову уронив на плечо мужчины.
