Миролюба нагнала, повиснув у старшей сестры на локте — и с каких пор ластиться начала? Так они шли до терема бок о бок, молча, Миролюба думая о чем-то своем и, судя по блаженной улыбке, приятном, и Агна — с тенью хмари на лице, будто и не светило солнышко, не радовало своим теплом, Агна просто этого не замечала.
С тех пор как Анарад вернул ее в Збрутич, они почти и не виделись, разве что за общим столом, бывало, отец соберет, хоть и рядом садились, а будто порознь. Отец тогда долго пытал ее разговорами, все вытянуть хотел о том, что случилось меж ними в день обряда. Агна даже удивилась, что Анарад о том, что произошло на самом деле, молчал, а ведь мог бы в отместку бросить в грязь — ему-то это чего стоило? Но, кажется, он о ней вообще забыл: не замечал, а если и встречались глазами, то в его такая прохлада было, что даже зябко делалось.
Агна упрямо молчала, да и что тут скажешь, до сих пор находилась в смятении диком от того, как повел себя Воймирко и как оставил ее там, в лесу. Все думала о том, что заставило его так обойтись с ней. Жалела и злилась на него — не давал покоя. Оправдать его даже пыталась. Может, беда с ним какая приключилась? Она ведь даже не о чем не успела его спросить. Но третий месяц уже пошел, а жрец все не появлялся. Агна даже и радовалась тому, может, и разорвется так по малу их связь, только это невозможно было — из головы не уходил, а внутри тянуло что-то, и тоска разливалась, словно в груди дыра.
Но гораздо тяжелее было переносить равнодушие княжича. Как бы ни отрицала, а это задевало порой так, что плакать хотелось. Потому пряталась в своих стенах ото всех, не всегда получалось скрывать переживаний своих, порой даже и невозможно было делать вид, что все хорошо, когда хорошего было мало. Хуже некуда, до жжения в груди и злых слез.
И уж это было не утаить перед Миролюбой — та сразу смекнула, что к чему, насквозь, казалось, видела. Дай слабины, и сыплются одна за другой поддевки. Агна устала страшно от этого всего, устала держать оборону и делать вид, что все ладно, хотелось разрыдаться, открыться сестре, хоть та никогда ей подругой близкой не была, но в последний миг сдерживала себя, зная, что та посмеется над ней только.
Агна щурилась на солнце, раздувала крылья носа, проглатывая ком, и глаза замутились от сухой пелены. Что бы на душе у нее ни творилась, Агна изо всех сил не показывала этого ни перед родичами, ни перед сестрами.
Вместе они вошли в горницу, Агна скинула кафтан — жарко стало, спутала платок, встряхнув косами — их она, как и положено, заплетала надвое.
— Не зовет к себе, не смотрит в твою сторону. И, полагаю, не спит с тобой? Чем же ты его так прогневила?
Агну будто варом окатили.
— А что ты так смотришь? Ладно, бабы, а мужикам ласка нужна, они долго без нее не могут. Станет на других поглядывать. Хотя если даже не станет — заставят. Он же вон какой, все челядинки в тереме глаз с него не сводят, млеют от одного взгляда его, уж что говорить о посадских.
— Уж больно ты разговорчивая стала, — отвернулась Агна, беря себя в руки.
— Да нет, — хмыкнула она с выдохом, — волнуюсь просто за тебя.
Агна обернулась, Миролюба поправив ворот, развернулась и пошла прочь.
***
Этой ночью Агне и не спалось — все думала над словами сестры, и такой стыд обжигал, что хоть сквозь землю проваливайся. Как ни скрывай, не отнекивайся, а права она — ничего не скрыть, все на виду. Смеются за ее спиной челядинки, перешептываются, что княжич холоден к ней, и такая злость брала и досада, что Агна крепко губы поджимала, ворочалась в постели то на один бок, то на другой. Всякое на ум лезло. Ругала Анарада, что поступает с ней так, хотя она была во всем виновата, что пошла с Воймирко. Душно сделалось в горнице.
— Чего ворочаешься? — повернулась с другой постели Миролюба, сонно зевнув.
— Не спится, — отвернулась от нее Агна, в потолок уставившись.
— А-а, знаю я чего не спится — о муже своем думаешь.
— Ничего я о нем не думаю, — фыркнула Агна, поворачиваясь на другой бок, давая понять, что разговаривать не намерена.
Послышалось шуршание, миг — и сестрица на ее постели оказалась. Вот упрямая.
— И в кого ты такая вредная? — шепнула Миролюба, отбирая край одеяла, укрываясь.
— Есть в кого, — буркнула Агна, глаза закрывая, да тут же открыла, когда Миролюба вдруг обняла ее поперек пояса — что это с ней такое?
— Я вот что придумала, не знаю, что там у вас случилось, а помирить вас нужно…
— Агна глаза закатила, уж хотела отмахнуться, но Миралюба опередила. — Скоро праздник Комоедица, на торжище гулянье будет широкое, я княжича младшего попрошу, привести с собой Анарада, а ты принарядишься как следует и вперед в хороводы.
Агна засмеялась — придумает же глупость — чтоб Анарад и хороводы водил!
— Чего ты смеешься? — сжала сестра пояс.
— Не станет он.
— Как же не станет. Заставим.
Агна перестала смеяться, хмыкнула — вот же придумает. Но все же мысль эта затеплилась в груди: вроде и глупость, а внутри толкалось что-то. Так вместе, обнявшись, они и уснули — впервые за всю жизнь.
