В хате сгустилась тьма, тупо бухали взрывы неподалеку, и гудели самолеты, то завывая натужно, перегруженно, то вдруг совсем затихая. Я выглянул в окно: над белыми призраками деревьев за садом двумя багряными коронами поднималось зарево: оно быстро поднималось, разливалось вширь, заполняя хату подвижными черно-розовыми отблесками.
— О господи, хоть бы он замолчал, — простонала Кондратьевна. — Воет, прости господи, как собака на пожар… Завешивай, Катерина, окна да зажигай свет.
Катя медленно поднялась с лавки, зашуршала ряднами, а я, нащупав каганец, засветил его и, не раздеваясь, присел на полу у лежанки. Котя, переговорив о чем-то вполголоса со Стоволосом, вошел в комнату (Катя сразу наклонила голову и пальцы ее забегали по бахроме черного в цветах платка) и сказал:
— Сегодня, хозяюшка, должны вернуться наши хлопцы из тыла на машине, так вы бы собрали свои вещи, самые необходимые… Старший лейтенант прикажет шоферу отвезти вас отсюда, в Знаменку хотя бы… У вас нет там родичей или хороших знакомых?
— Спасибо, сынок, — тихо ответила Кондратьевна. — Родичей у меня нигде нет, знакомых тоже. Да хотя бы и были, никуда я отсюда не уеду.
— Понимаете, — сказал Котя сурово, — оставаться тут сейчас небезопасно: со дня на день, если не с часу на час, тут может начаться бой.
— Ничего, пересидим как-нибудь, — вздохнула Кондратьевна. — Всю войну переждали, а теперь… Иванько за версту от дома, а я уеду?
— Иванько уже солдат, вы ему ничем не сможете помочь, мама…
При последнем слове Катя быстро взглянула на Ко-тю и покраснела.
— Нет, нет, — покачала головой Кондратьевна. — И не беспокойтесь…
— А вы тут останетесь, если будет бой? — чуть слышно спросила Катя.
— Мы тоже солдаты, Катенька… — улыбнулся ей Котя.
В это время во дворе загудела машина, послышались чьи-то голоса. Потом кто-то постучал в окно.
— Отворяйте, хозяйка!
Кондратьевна отвела конец рядна, прильнула к стеклу:
— Сейчас, голубчик, сейчас, — и пошла отворять.
— Давай, хлопцы! — крикнули от окна.
Послышался топот многих ног, скрипнули двери в сенях.
— Сюда заноси… Так, выше поднимай…
— Ой боже, кто это?! — вскрикнула Кондратьевна.
— Посторонитесь, мамаша, посторонитесь…
Распахнулись двери, и в хату, пятясь и загребая солому сапогами, вошли солдаты, неся на плащ-палатке что-то тяжелое, накрытое шинелью. Следом за ними, ударившись плечом о косяк, вбежала Кондратьевна.
— Да скажите же мне, кто это? — она упала на колени, рванула к себе шинель.
На плащ-палатке боком, по-детски поджав ноги и прижав к животу почтовую сумку, лежал Калюжный. Холодные пустые глаза его были широко раскрыты, руки, сомкнутые поверх сумки, затекли меж пальцами кровью, шея неестественно вытянулась, и воротник, подшитый снизу белым, стоял над нею, как обод.
Кондратьевна выпустила из рук окровавленную полу шинели и прошептала:
— Михайло Васильевич… Как же это вы, Васильевич, не убереглись, а?.. Господи…
Котя стал на колени, взял Калюжного за руку и легонько потянул к себе, но пальцы не разомкнулись, только хрустнули.
— Пульс? — спросил Стоволос. — Что, нет?..
— Какой пульс! — рассердился Котя. — Холодный он… Руки сложить нужно, глаза закрыть.
Кто-то из солдат, толпившихся у порога с шапками в руках (тут были и знаковые мне два радиста, которые спали тогда в кузове), сказал:
— Он еще в Треповке умер… Осколок такой вот в живот… Целый хвостовик с бомбы…
Котя взглянул на меня и сказал:
— Сними, Харитон, шапку.
Я поднялся и, не отводя взгляда от пустых глаз Калюжного, вышел из хаты в сад. Твердая, как петля, судорога свела мне горло, я не плакал, лишь пищал тоненько, пробовал откашляться, однако от этого писк становился сильнее; голова наливалась чем-то горячим, заболели уши и шея. Я еще чувствовал, что падаю, погружаюсь в теплое вязкое месиво ночи, схватился руками за холодную ветку, но не удержался…
Солнце, молодое, весеннее, аж трубит над степью. Черные полосы земли курятся зыбкими испарениями, ломая очертания хат, деревьев, телефонных столбов вдали, а по оврагам и балкам белые косяки снега, как взмах белого платочка — прощай, прощай…
Я иду, опираясь на палку и едва переставляя ноги. Одолею метров триста и, увидя сухой клочок земли, сажусь передохнуть. В ногах слабость, в висках стоит непрерывный тоненький звон, и глазам больно смотреть на дрожащее марево — тогда я крепко смыкаю веки и кладу голову на согнутые колени.
