Дэйв медленно выдохнул, вытягивая губы.
– Я могу кого-то вспомнить, но лучше дойти до компьютера и распечатать список.
– Отлично. – Он снова закрыл замок, и я пошел за ним к компьютеру у прилавка. – А настоящие ты продавал?
– Нет.
– Сколько стоит хорошая 45–70?
– Примерно столько же, сколько отпуск в Тоскане, – снова выдохнул Дэйв.
– А как насчет патронов… их ты много продал?
– Кто знает?
– Можешь найти?
– Это займет больше времени.
Я многого просил и знал это.
– Мне это очень поможет.
– Ничего, если я отдам все завтра? – Дэйв потянулся и включил принтер.
– Да, все хорошо.
Какое-то время он наблюдал за тем, как принтер прожевывает бумагу, потом вытащил лист и отдал мне, не опуская на него взгляд.
– Ты не хочешь посмотреть? – спросил его я.
– Это не мое дело.
Я сложил лист вдвое и протянул руку.
– Спасибо, Дэйв.
Руби сказала, что надвигается холодный фронт, и к утру должно было выпасть более десяти сантиметров белого вещества. Я бросил куртку на пассажирское сиденье. Если хорошая погода скоро закончится, надо наслаждаться ею, пока есть возможность. Я завел Пулю, опустил окно и положил руку на дверь. Приятно расставить локти пошире.
Компьютер винить нельзя – наверное, он выдал три имени в алфавитном порядке. И первым был Брайан Конналли-Терк.
6
В 1939 году мама попросила Люциана Конналли подмести крыльцо пыльного дома на ранчо. Он отказался, и когда у него спросили, что он собирается делать, тот ответил: «Уеду в Китай». Так он и сделал.
Люциан не любил семью.
Окончив армейскую летную школу в Калифорнии, он сразу же присоединился к Американской группе добровольцев, состоящей из ста военных не призывных пилотов США, которые служили наемниками и оснащали китайские националистические военно-воздушные силы. Политическое рвение Люциана подкреплялось обещанными китайцами зарплатой в 750$ в месяц и премией в 500$ сверху за каждый сбитый японский самолет. Люциан понял, что в этом деле у него талант, и к 6 августа 1941 года, когда он покинул Китай, у него накопилось целое состояние. Чуть больше года спустя он вернулся к Тихому океану на авианосце «Хорнет», разбомбил Токио на огромном B-25, упал в Желтое море, был схвачен японцами и приговорен к пожизненному заключению.
Люциан не любил японцев.
На стене частной комнаты № 32 в доме престарелых Дюрана висел пожелтевший от солнца, разлагающийся круг в причудливой золотой рамке. Под зернистой фотографией пяти мужчин в летной форме и затейливым шрифтом был перевод: «Жестокие, бесчеловечные, зверские американские пилоты во время решительного вторжения на священную территорию Империи 18 апреля 1942 года сбросили зажигательные средства и бомбы на гражданские больницы, школы и частные дома и обстреляли школьников. Они были схвачены, преданы суду и строго наказаны в соответствии с военным законодательством». Двоих из пяти вывели на улицу сразу после мнимого судебного разбирательства и казнили на месте; оставшихся троих ждали сорок месяцев пыток и голода. Люциан был самым низким, в центре, с дерзким выражением лица и широкой улыбкой.
После войны Люциан вернулся в Вайоминг, а потом – в округ Абсарока. Его быстро назначили шерифом, потому что круче не было никого в четырех ближайших штатах. И он доказал это, когда в середине пятидесятых баски-контрабандисты чуть ли не взорвали его правую ногу.
Люциан не любил басков.
Он обвязал вокруг взорванной ноги ремень от M1903, которую держал на заднем сиденье своего «Нэша», и сам доехал 50 километров до Дюран из Джик-Крик-Хилл. Ноги он лишился.
Люциан не любил хирургов.
Говорят, той ночью ему спасла жизнь минусовая температура, но я знал правду. Почти четверть века он посвятил войне, и в Вайоминге его все боялись. Проще говоря, Люциан был самым высокопоставленным сотрудником правоохранительных органов в отставке во всей стране.
– Как твой заместитель, все с такими же большими сиськами?
А еще он был ужасным извращенцем.
Я поднял голову, не убирая руки со слона.
– Люциан…
– Я просто спросил.
Это была его любимая тактика – удивить и сбить с мысли. Возможно, именно поэтому я не выигрывал у него в шахматы с весны 1988-го. Я сдвинул слона на доске, пока он смотрел на меня из-под густых бровей.
– В чем дело?
Я откинулся на спинку кресла с подлокотниками из конской кожи и огляделся, пока проигрывал. Люциану разрешили привезти свою мебель в «дом для стариков», как он его называл, и меня смущал резкий контраст западного антиквариата и стерильной обстановки. Я приходил сюда играть в шахматы с Люцианом с тех пор, как он поселился здесь восемь лет назад. Я никогда не пропускал этих вторников, надеясь, что Люциан станет не таким внимательным, но за эти восемь лет он совсем не изменился. Я же, напротив, старел на глазах.
– Ни в чем. Почему ты спрашиваешь?
– Ты ни черта не сказал с той самой минуты, как пришел. – Он сделал ход.
– Я пытаюсь сосредоточиться, – перевел я взгляд на доску.
