– Все в порядке. Я не хочу, чтобы вы переживали обо мне, когда вам есть о чем волноваться. Ваши дети, в конце концов, рискуют жизнью. Просто до сих пор мне самой не удается понять и контролировать свою реакцию на некоторые… обычные вещи.
Мия ударяет себя по лбу.
– Я такая дура.
– Нет, – стону я. – Ты сказала это в шутку. Все в порядке.
– А я считаю, что ей все-таки нужно принести мне извинения. – Люк деловито постукивает указательным пальцем по столу. – Письменные.
– Заткнись, Люк, – шипит Мия
Чем больше я жую зефир, тем сильнее расслабляюсь. Элла наливает мне чай и спустя некоторое время, тревога и вовсе отступает.
– Лили, прости за вопрос, но твои родители, они… – Видно, что Рид не решается продолжить, но все же хочет получше узнать меня.
– Живы. Они оба живы.
Элла в сотый раз потирает сердце. Уверена, эта милая, ранимая женщина из тех матерей, которые перегрызут любому глотку за своего ребенка, поэтому ей сложно понять поступки моих родителей. А точнее –
Мой телефон начинает вибрировать, и, взглянув на него, я поражаюсь чуйке этого человека. Эта женщина всегда звонит именно в те моменты, когда во мне бурлит особая ненависть к ней.
Сбрасываю звонок и возвращаю свое внимание к людям, которым от Лили Маршалл нужны не только деньги раз в квартал.
– Почему тебя не удочерили? – интересуется Элла, добавляя какие-то успокаивающие капли в чай.
– Когда я была маленькая, то службы опеки все еще надеялись на то, что моя семья образумится, исправится и все такое. Родные приходили раз в две недели и смотрели на меня, словно я была каким-то животным в зоопарке. А служба опеки навещала их. Я росла, ничего не менялось. В конце концов, моя семья и вовсе отказалась от меня. Наверное, я не особо их впечатлила. – Пожимаю плечами. – А дальше были семьи… у кого-то я задерживалась чуть дольше, у кого-то чуть меньше, но в конечном итоге возвращалась в приют. Чем старше я становилась, тем труднее было найти мне семью. Так я и дожила до совершеннолетия.
Элла и Рид задают еще множество вопросов, а я чувствую себя на удивление спокойной, когда рассказываю и делюсь своими чувствами и воспоминаниями. Марк прав, в этом нет ничего стыдного. Это просто мое прошлое, моя жизнь.
В ней много плохого, но сейчас я делаю все возможное, чтобы встречать на своем пути только хорошее. Возможно, я уже прошла все черные жизненные полосы, которые мне полагались?
Я рассказываю о канализации и моей никудышной матери. Мия успокаивает Эллу, которая захлебывается слезами, а Рид отводит Люка в туалет, потому что его резко начинает тошнить.
– Такой нежный мальчик, – воркует Мия, когда они возвращаются. Она прижимает голову Люка к своей груди и целует его в висок.
От ненависти до любви, как говорится…
– Получается, ты не знаешь, кто твой отец?
– Не совсем. Мама рассказывала о нем, когда навещала меня в приюте. Но я не так много помню.
Поэтому, когда мне было семь лет, я записала все самое основное и хранила этот клочок бумаги с детским неразборчивым почерком так долго, что чернила начали размываться.
– Почему они позволяли этой женщине с тобой общаться? – возмущается Элла, агрессивно откусывая печенье.
– Она понесла наказание, прошла необходимое лечение. Якобы раскаялась… ненадолго. Поэтому могла вновь претендовать на опеку.
Мама приходила ко мне редко, но метко. Это было и в детстве, и в юности, и сейчас. Благо у этой женщины нет ни пенни, чтобы добраться до Монтаны.
Я даже дышать стала легче, когда въехала в Америку и избавилась от ее токсичной ауры.
– Скажи мне свое любимое блюдо. – Говорит Элла, когда я помогаю ей убраться на кухне.
– Яблочный пирог. – Улыбка сама собой появляется на моем лице.
Элла сужает глаза и смотрит на меня с весельем. Безусловно, она проводит параллель между мной и Марком.
– Нашлись два одиночества.
Я прикладываю ладонь к пылающей щеке.
– Наверное.
Перед тем как я ухожу на работу, Рид и Элла крепко обнимают меня, а затем говорят:
– Приходи к нам, когда… Да когда захочешь. Комната, в которой ты жила эти дни, останется за тобой. – Я открываю рот, чтобы ответить и сказать, что это слишком, но они еще больше шокируют меня следующими словам: – Мы всегда хотели пятерых детей.
Моя грудь горит. Я сжимаю губы и глубоко дышу, чтобы не броситься к ним на грудь и не зарыдать.
Может быть, я приехала во Флэйминг не за мечтой, а за семьей?
Когда я иду по улицам города после тренировки, мне кажется, что вокруг меня жужжит рой пчел.
Разговоры.
Сплетни.
Их так много, что хочется заткнуть уши.
Я жмурюсь и делаю глубокий вдох. Теперь понимаю, почему все эти дни родители Марка не выходили из дома. Здесь невозможно оставаться спокойным, даже если не веришь в эти слова.
Правда.