Расчет ганианца был прост: взрыв должен был пробить обшивку отсека в том месте, где ее не перекрывала толстая аварийная переборка. Если при этом не выдержит внешний корпус и произойдет декомпрессия грузового модуля — тем хуже для наглого кибрайкера. Ну, а в том случае, если наружная обшивка устоит, то Хайту вообще не стоило завидовать, — Али не прощал тех, кто смел его ослушаться, а тем более пойти против, ломая планы и диктуя собственные условия.
Все это прекрасно понимал Хайт. За минуту и двадцать секунд, что составили задержку взрывателей, он успел занять место в кресле противоперегрузочного пилот-ложемента, пристегнуться страховочными ремнями, предварительно отдав команду аварийной кибернетической системе на экстренный отстрел модуля номер четыре.
Электромагнитные замки отработали безукоризненно, спасательный отсек отделился от транспорта, и начал стремительно удалятся, задействовав струйные движители…
…В следующий миг базовый корабль содрогнулся от взрыва, у Герберта помутилось в глазах от внезапной перегрузки и наступившего за ней ощущения невесомости.
Свет в отсеке погас, потом включился вновь, сменившись на красноватое аварийное освещение, из всех приборов теперь работал только крошечный информационный экран, на котором рдела предупреждающая надпись:
Вот теперь Герберту действительно стоило всерьез задуматься о своем спасении, однако он выглядел немного ошеломленным, но не растерянным.
Он знал, что пройдет немного времени и его вытащат отсюда.
План кибрайкера оставался в силе. Он собирался продать информацию о найденном артефакте и улизнуть из системы Эригона.
Как назло накопители тоннельного вездехода оказались почти разряжены и очень медленно восстанавливали рабочие характеристики.
Спать уже не хотелось, и Кирсанов с Трегалиным коротали время вынужденного бездействия в беседе.
Сначала разговор вращался вокруг сделанного открытия, но потом как-то незаметно обсуждение переместилось в иную плоскость, затрагивающую проблемы машинного разума.
— Уверяю тебя, Александр, люди до сих пор так и не создали искусственный интеллект в его чистом виде, — произнес Кирсанов, устало помассировав веки. Глаза быстро утомлялись, не смотря на постоянно работающие светофильтры. Массы прозрачного льда искрились, брызгали светом, — к подобному эффекту невозможно адаптироваться за несколько дней. Нужно либо родиться тут, либо провести очень много времени в обстановке ледовых пещер.
— Как же так, Иван Андреевич? — Искренне удивился его словам мнемоник. — А как же печально знаменитые модули «Одиночка», системы «Хьюго», компьютерная сеть планеты Деметра? Разве они не искусственные интеллекты?
— Интересный вопрос. И вот, что я тебе отвечу, Александр: очень осторожно относись к понятию «искусственный интеллект». Все перечисленные тобой системы изначально конструировались как исполнительные, и смогли осознать факт собственного бытия, лишь находясь в прямом нейросенсорном контакте с человеком. Зачастую мы выдаем желаемое за действительное, принимаем продвинутую машину с опцией саморазвития за искусственный разум. Но это не так. Машина, сколько информации в нее не закачай, все равно останется машиной. Она не будет осознавать, что существует. Подумай и ответь — какова должна быть истинная цель создания искусственного интеллекта? Для чего он нужен?
Александр задумался.
— Чтобы думать за человека? — Наконец вопросительно произнес он.
— Вот именно. Но, создав машину, способную думать за нас, мы обрекаем самих себя на деградацию и гибель. Это очевидно. Поэтому в практическом плане искусственный интеллект человеку не нужен. Мы тем и отличаемся от остальных, созданных природой, существ, что умеем мыслить абстрактно. Люди стали конструировать машины, чтобы они помогали нам избавиться от многих рутинных, не творческих процессов, а не затем, чтобы они подменили нас самих. Возьмем простой пример. Многие кибернетические системы умеют рисовать. Допустим ты, Александр — известный художник, а человечеством действительно разработан настоящий искусственный интеллект. Ты приобретаешь «ИскИна», обучаешь его своей манере письма, и искусственный интеллект начинает писать картины. Будут ли они продолжением твоего творчества?
— Думаю — нет. Это бессмысленно.
