Холодное пламя Эригона полностью

— Здравствуй Николай Сергеевич. Не чаял? А я вот выжил. Ладно, детали мы потом оговорим, скоро буду на Элио. Ты мне сейчас скажи, только честно — де Ритторена еще не трогал? Ясно. Да есть у меня доказательства, есть! Пустышку не тяну. Тебя же от ошибок страхую. Дай мне сутки. Под гарантию его сотрудничества. Да, я тебе гарантирую, мало этого? Ну, хорошо. Сутки, и у тебя будет на кого повесить всех собак. А взрывать Окраину не надо! Не он за этим стоит. Я мнемоников допросил, чтобы тебе понятнее было. Все, спасибо. Через стуки будешь на коне. Давай.

Кирсанов отключил коммуникатор, бросил взгляд на Крамцева, который с мрачным видом машинально пил тоник.

— Ну что ты, Денис Семенович? В руки себя возьми. Ты все правильно сделал. — Он ободряюще кивнул — я еще одно соединение, ладно?

— Давай. — Махнул рукой Крамцев.

Когда на том конце связи ответили, Кирсанов долго и пристально вглядывался в лицо абонента, который так же пытался узнать звонившего.

Наконец Фредерик де Ритторен первым произнес:

— Иван, ты?

— Ну вот, другое дело, теперь я точно знаю, что не подменыш со мной говорит. Слушай внимательно Фредерик, помнишь ты однажды мне жизнь спас?

— Помню. Только когда это было?

— Неважно. Долг отдаю. Сейчас переброшу тебе запись, быстро посмотри и свяжись со мной. Давай в темпе.

Минут через пять раздался мелодичный тоновый сигнал.

— Ну, посмотрел? А теперь думай Фредерик, думай хорошо, кто тебя так качественно подставил? Да я сам догадался, но не сразу, а только когда понял, что тем ребятам не нужен артефакт, — они готовы были его разрушить, лишь бы узнать принцип действия. Ладно, Фредерик, я у Шайгалова сутки выпросил. Так что уж будь добр, предоставь ему веские доказательства своей непричастности. Да. Ну, давай. Конечно, увидимся…

Иван Андреевич опустил руку с коммуникатором, сел, налил себе тоника, и, сделав глоток, произнес:

— Вот и съездил я, Денис Семенович, в отпуск, посмотрел, как говориться, красоты Эригона…

…Облака, протянувшиеся на половину видимого небосклона, казались оперением фантастической птицы, раскинувшей крылья в ослепительно-фиолетовой глубине безвременья.

Смесь мыслей, чувств и ощущений давила своей чуждостью.

Не существовало запахов, но предзакатные сумерки брызгали сочными красками леденящего света: лучи скатывающегося за горизонт светила, жгучие, зарождающие в небе сполохи полярного сияния, пробивались сквозь разлапистые кроны деревьев, голубоватый свет неба косыми столбами резал чернильные тени, лучи, как клинки, вонзались в бурый, мягкий, пружинистый перегной отмерших листьев, на котором не росла трава, лишь редкие, похожие на клубки колючей проволоки кустарники нежились в ослепительном, неживом сиянии.

Чуждый мир, чуждые мысли, но фон непреходящей тоски порождал внезапные ассоциации…

Зачем я здесь?

Под мертвенным небом, среди безвременья, ощущений холода, нестерпимости света?

Ночь приходила минутным облегчением. Ослепительные краски неба меркли с невероятной скоростью, реальность погружалась в спасительный мрак, но ненадолго.

Луна вставала в половину небосвода и, не предвещая ничего доброго, под ее призрачным, оранжевым светом зарождались сгустки напряженных нитевидных разрядов, сплетающиеся в потрескивающие клубки.

Покидая дневные убежища, они медленно выдавливались из-под похожих на исполинские, понурые лопухи листьев, и начинали свой путь: сначала к опушке, потом, покружив над бесплодной, потрескавшейся от жара равниной, они, уловив токи горячего, все еще струящегося маревом миражей воздуха, начинали смертельный ночной полет, из которого вернется даже не каждый второй, а гораздо меньше.

В свете газового гиганта нитевидные энергетические образования казались крошечными беспомощными светлячками, движущимися по воле ветра навстречу угасающим сполохам полярного сияния.

В мрачном, налившемся чернотой небе снова начали проступать крылья фантастической птицы, поменявшей лиловое оперение на оранжевое.

…Она остро, почти неприязненно ощущала себя частью данного мира, и в тоже время на втором плане рассудка, за неистовым стремлением подняться ввысь, сквозила ледяным холодом чисто человеческая мысль: какого фрайга я тут делаю?…

Времени мало. От заката горячечного фиолетового светила до восхода ослепительно-белого всесжигающего карлика, за которым тянется шлейф раскаленной плазмы, всего два часа. За это время море волнующихся под порывами ветра растений успеет свернуться, листья втянутся в «чехлы» полых ветвей, и укрытия уже не найдешь, внизу под изменчивыми небесами восход магниево-белой звезды встретит мертвый ничего не ждущий, притихший мир.

Оплот.

Последнее укрытие. Отсюда либо начнется все, либо тут все завершиться.