– Ты уже завтракал? – спросил Дерог у Ивара.
– Да, благодарю.
– Тогда один – и кружку вина моему гостю. – После того, как они уселись за стол друг напротив друга, Дерог спросил:
– Так о чем же вы тут беседовали с нашим невоздержанным Хейни?
– Он весьма живо повествовал мне о морях и землях, окружающих Эллан.
– Угу, – молча кивнул Дерог. – А о какой духовной пище ты говорил?
– Я подумал, что у вас в селении, возможно, найдется несколько мудрых книг…
– Мудрых книг не бывает, – резко оборвал Ивара филид. – Мудрость – в жизни, в богах, в самом человеке, а не в ваших размалеванных книжках. Они – не более чем порождение тщеславия и гордыни своих аукторов. Простецы полагают, что черпают из книжек знания о жизни. Наивные глупцы! Книжки расскажут им о чем угодно, но только не об истинном. Верней всего, они расскажут им о других измышленных книжках, с коими они купно плетут прельстивую сеть химерного мира. Повествуй они о настоящей жизни, их просто никто не стал бы читать. Ибо настоящая жизнь скучна и бесприкрасна. Поэтому простецы так любят досужие фантазии, химеричные плоды воспаленного воображения тщеславных голов. – Под конец сердитой речи Дерога его белесые глаза зримо покраснели от гнева и напряжения.
– Но разве ваш поэт Далиан, о котором мне рассказали Аскур и Витра – разве он не писал книг?
– Писал?! – возмущенно воскликнул Дерог. – Разумеется, нет! Хуже ваших книжек – только письменность, наивреднейшее из измышлений человеческих.
– Но почему? – искренне удивился Ивар. – Разве письмо не есть средство для памяти?
– Не для памяти, а для забывчивости! Письменное слово даст читающему лишь иллюзию знания. Оно подобно амбару, в котором ты хранишь прошлогоднее зерно. Зерно сие давно уже сгнило и растащено мышами – ты же думаешь, что по-прежнему обладаешь им. Но оно не сможет дать пищи твоему разуму. Возведя таких амбаров многие тысячи, ты, возможно, возомнишь себя мудрецом, но внутри тебя не будет ничего, кроме тлена и пустоты. Только то, что ты осознанно и непрестанно удерживаешь в памяти – только это имеет смысл.
– Но если бы я сейчас записал эти твои слова, сохраняя их, таким образом, в назидание потомкам – разве это не было бы хорошо?
– Нет! – отрезал Дерог. – Это не было бы хорошо.
– Но почему?
– Письменное слово, в отличие от живого, не ведает, с кем говорит. А ведь это – самое главное. Ибо не столь важно то, что сказано, сколь то, как и когда оно сказано. Разговаривая с ребенком, я бы выразил свои мысли одним способом, беседуя с мудрым старцем – совсем иным. Что проку в мудрых словах, если ты не смог их донести, не расплескав по дороге? Или того хуже – донес, но в искаженном виде? Когда хотел сказать "день", а собеседник твой услышал "ночь"? Живое слово может заметить промашку и исправить себя, растолковать непонятное, опустить лишнее. Мертвому же слову, погребенному в домовинах из букв-закорючек, не дано защитить себя от невольных или злонамеренных искажений. Поэтому даже самые мудрые письмена, попав в не те руки, оборачиваются заумью, заурядностью, нелепицей или мерзостью.
– Мне очень сложно согласиться с этим, атре, – задумчиво произнес Ивар. – Но я бы отложил этот спор на более позднее время.
– Помяни мое слово, чужестранец: если мы не остановим это письменное безумие, когда-нибудь люди станут не более чем пустоголовым придатком к гигантскому сонмищу завлекательных, но бесполезных книжек. И будут разговаривать меж собой измышленным языком этих книжек, не понимая, что язык сей подобен лабиринту, из которого нет выхода.
Поднимаясь из-за стола, Дерог бросил напоследок:
– Надумаешь продолжить наш спор – добро пожаловать в мой дом на юго-востоке поселка. Я думаю, ты не спутаешь его с другими.
Ивар тоже поднялся и вышел вслед за филидом. Снаружи уже вовсю растеплело. Утренняя дымка рассеялась, и яркое предвесеннее солнце, слепя глаза, искрилось в хрусталиках безупречно белого снега. Ивар продолжил свой путь к дому Дайардина.
Пройдя пару перекрестков, он заметил, как впереди, у подножья холма, блеснула на солнце холодная гладь небольшого пруда. Слева от дороги показался двухэтажный дом, крытый свежим тесом. "Похоже, это и есть дом солевара", подумал Ивар.
У входа в дом стоял на привязи редкой красоты конь: высокий, белоснежной масти, с ярко-голубыми глазами – умными, печальными, почти человеческими. При приближении Ивара конь поднял голову и как будто с грустной надеждой вглянул на него.
Дверь дома распахнулась, и на порог выскочил уже знакомый Ивару темноволосый парень. "Эсгис", вспомнил Ивар имя старшего брата, бранившегося пару часов назад на улице. "А он что тут делает?"
За Эсгисом в дверном проеме показался пожилой мужчина. Сказать, что он был рыжеволосым – значит не сказать ничего. Его густая шевелюра жестких как проволока волос, полностью скрывавших уши и нижнюю часть лица, имела столь яркий оттенок перезрелой рябины, что казалась выкрашенной охрой. Несмотря на возраст, мужчина был столь статным и могучим в плечах, что двадцатилетний Эсгис казался рядом с ним тщедушным подростком.
