Пес был каким-то печальным. Он загрустил с тех пор, как они переехали. Энгус ожидал, что ему понравится Торран: прекрасный остров, кишащий кроликами, тюленями и птицами, за которыми весело гоняться, и с грязными лужицами среди камней – это же гораздо лучше, чем замусоренный лабиринт из кирпича и бетона под названием Кэмден, разве нет?
Однако Бини часто пребывал в грустном настроении, как и сейчас, – он лег и положил морду между лапами.
Энгус выключил пилу, заполнив дровами три пластиковые кадки. Он стащил с себя залитые потом очки и потрепал Сони Бина за ухом, не снимая толстых перчаток.
– Что не так, старина? Остров надоел?
Пес заскулил.
– Поймал крысу, Бино? Их здесь тьма-тьмущая.
Энгус клацнул челюстями и изобразил собачьи лапы, сжав пальцы в кулак, стараясь подражать охотничьей собаке.
– Ам-ням-ням. Крысы, Бино! Эй, ведь ты у нас собака, твои предки столетиями ловили крыс, разве нет?
Бини нервно зевнул и опять положил морду между вытянутыми, как у сфинкса, передними лапами. Энгус почувствовал прилив симпатии. Он любил Бини. Он провел несчетное количество счастливых часов, гуляя с псом по лесам возле Лондона.
А резкая смена настроения Бини поставила его в тупик.
Раздумывая над этим, Энгус понял, что, когда они переехали, собака начала проявлять очень странные повадки. То пряталась в углу, будто испугавшись чего-то, то вообще не хотела заходить в дом. И с Сарой Бини вел себя по-другому. С Сарой и Кирсти, впрочем, довольно давно.
Мог Бини быть свидетелем тому, что произошло тем вечером в Девоне? Был ли пес наверху, когда все это случилось? Может ли вообще собака помнить и понимать события человеческой жизни?
Дыхание Энгуса вырывалось изо рта облачком пара и смешивалось с сырым воздухом. Чулан казался чудовищно холодным и промозглым, особенно теперь, когда он закончил крушить пилой дрова. Все окна заиндевели.
Прямо как в тот день, когда родились близняшки, – в самый холодный день в году.
Энгус уставился на тонкие ледяные узоры.
Горе подкосило Энгуса – прямо выбило почву из-под ног. Всегда такое ощущение, будто в регби подножку подставили.
Он прислонился к штабелю пыльных досок, чтобы не упасть.
Лидия, его маленькая Лидия. Лидия в больнице, с трубками, торчащими изо рта, открывшая на мгновение огромные глаза, чтобы попрощаться, как будто извиняясь.
Его Лидия. Малышка Лидия. Дорогая доченька.
Он тоже ее любил – сильно, как и Сара. Но почему-то считалось, что он скорбит меньше. А материнское горе представлялось жгучим и оправданным:
А еще Энгуса бесило, что жена заслуживала порицания куда больше, чем он. Ему захотелось причинить жене боль. Наказать ее. За все, что случилось. Сделать ей очень больно.
А почему бы и нет? Его дочь мертва.
Энгус схватил с полки столярный молоток с гвоздодером, грубый и чуть тронутый ржавчиной. Стальные клыки гвоздодера испещряли коричневые пятна, похожие на засохшую кровь. Молоток был тяжеленным, что успокоило Энгуса. Правильный вес – то, что надо, – можно размахнуться, ударить сверху вниз и что-нибудь расколоть. Раз и навсегда. Взрыв красноты. Во все стороны разлетается мякоть, как от разбившейся дыни. Но не застрянет ли гвоздодер?
Дождь кончился, и море за окнами стало свинцовым. Энгус в отчаянии смотрел на некрашеные доски пола.
В сознание его вернуло тихое поскуливание. Бини смотрел на него, склонив голову набок. В глазах пса застыло любопытство. Неужто он почувствовал нелепые и страшные мысли хозяина?
Энгус взглянул на пса и угомонился.
– Ну что, Бини? Пойдем на улицу? Тюленей гонять, а?
Пес тихо гавкнул и махнул хвостом. Энгус аккуратно положил молоток обратно на полку.
Школа выглядела, как любая школа в Британии – невысокая, просторная, с игровой площадкой, где стояли выкрашенные в яркие цвета качели и горки. Родители, в основном сонные и замученные, высаживали малышей из автомобилей с выражением вины и явного облегчения на лицах. В общем, ничего особенного. То, что это не Британия, выдавал лишь ландшафт – слева море, а позади горы в белых линиях первого декабрьского снега. И, само собой, привинченное к воротам объявление.
«
А внизу – перевод на английский мелким шрифтом:
«Все посетители должны отметиться у администратора».
Кирсти вцепилась в мою руку. Мы идем к стеклянным дверям мимо блестящих городских машин и грязных «Лендроверов». Прочие мамы и папы по-дружески сердечно приветствовали друг друга в той непринужденно-светской манере, которой я завидовала. У меня этого никогда толком не получалось, а здесь, среди незнакомых людей, с раскованностью будет еще труднее.
