— И вот он сидит, смотрит и вспоминает своё приключение. Вероятно, радуется неописуемому размаху сибирских пейзажей. Просторам, на которых легко теряются зоны размером с город. И, возможно, предаётся неприличным мечтаниям о некой шорской певице. Наверное, он застрял в этих выходных, и нам не удастся вытащить его на свет божий, как бы мы ни старались. Да-да, мы переживаем, мы с сестрицей. Переживаем и упрекаем себя. Что недостаточно внимательно следили за нашим гостем. Что сначала вдохновили его на глупые поступки, а потом дали слишком много свободы. И вот он сидит и смотрит в окно, и мы не знаем, что он там видит. Объект исследования, надо полагать. Сидит себе, в резиновых сапогах — запомнил, как это будет по-русски, Матвей?
— Хочу. Конечно, хочу.
В голосе Блейеля зазвучало отчаяние. Слишком поздно.
— Так вот, малышку зовут Кинэ.
— Какую малышку?
— Её дочь. Ты же видел её на фотографии. Тебе Татьяна показывала.
Фотография ребёнка в бумажнике. О ней он и думать забыл. Что он чувствовал теперь, когда его столкнули лицом к лицу с этой новостью, он и сам не понимал. Завис между небом и землей.
— Ки… Кирэ?
— Кинэ. Шорское имя. В июне ей исполнилось три года.
— И она… то есть… ведь мы же…
— Она была у невестки. В Мысках.
— В Мысках. — Блейель потёр лицо.
— Тебе интересно, кто отец?
Блейель не ответил. Артём, однако, продолжил.
— Тувинец. Слыхал про таких? Тува — это к юго-востоку отсюда, на границе с Монголией. Они там до сих пор скачут на конях, с кинжалами за поясом, а национальный вид спорта у них — борьба. Когда эти дети степей настроены мирно, то коротают время за горловым пением. Вот на этой-то почве они и познакомились. Он — особо мускулистый и ревнивый экземпляр.
Блейель слушал, повесив голову, и так и застыл в этой позе, вперившись в грязно-красный пол купе. Потом вдруг распрямился и сказал:
— Ты врёшь.
— Матвей!..
— Ты всё наврал.
— Вот как? Странно. Для чего бы мне это?
Потому что ты хочешь иметь надо мной власть, подумал Блейель, но молча отвернулся к окну. Соня сидела, поджав ноги, напротив и занималась своим фотоаппаратом — она что-то пробормотала брату. Артём глубоко вздохнул.
— Ну ладно. Признаю, что в этом случае я кое-что приукрасил. Естественно, из благородных побуждений, даже если ты, Матвей, и не желаешь вникать в эти побуждения. На самом деле Соне об этом тувинце почти ничего не известно, она даже имени его не знает. Только то, что он занимается горловым пением, играет в большом ансамбле и часто заезжает с ним довольно далеко. Примерно твоего возраста. И дома, в Туве, у него есть жена и дети.
— Ты всё это говоришь, чтобы меня помучить.
— Вот тебе на! Да зачем бы мне это? Сначала заставил меня выложить всю правду, а теперь совсем разобиделся и вообще ничего слушать не желаешь.
Я с самого начала не желал ничего слушать, подумал Блейель и выглянул в окно, где свора бульдозеров бесчинствовала в зияющей ране земли. Хотя окно было закрыто, в купе проник острый запах смолы.
«Голоса Тувы». Что-то в этом роде. На краю памяти шевельнулось воспоминание — афиша, должно быть, он видел её в Штутгарте. Задолго до Ильки. Обертон, унтертон, что-то в этом роде. Он и не знал, что это такое. Может быть, старый Матиас Блейель, много лет назад, даже и видел того мужика, который сделал Ак Торгу ребёнка. И новый Матиас Блейель ничего с собой поделать не мог, этого мужика он представил себе угрюмым борцом с обнажённым намасленным торсом, кривой кинжал за поясом шаровар, череп бритый, с чёрной косичкой посередине. Он ненавидел Артёма за это.
— Про шаманизм тебе, значит, рассказывать не нужно.
— Нужно.
И он узнал, что Ак Торгу когда-нибудь станет шаманкой. Так ей независимо друг от друга сообщили два знахаря. Один из них, хотя видел её впервые, знал, что на животе у неё имеется родинка в форме волчьего следа, и сказал, что это верный знак.
Соня снова что-то сказала. Блейель разглядывал её ноги, задранные на сиденье, в высоких светло-коричневых туристических ботинках. Когда она стояла или шла, из-под клёша виднелись только самые носки ботинок. В текущем сезоне расклешённых джинсов у Фенглера не было. Впервые за много лет. За вторым пиком клёшей вернулись дудочки. Перейдёт ли Соня на них? Трудно представить. Он ни разу не видел её в другой одежде. Соня в клёшах, это так здорово подходит, по-другому никак. Может быть, она запаслась впрок, чтобы выстоять тяжёлые времена. Нужно купить ботинки, подумал Блейель.
