Черешок. Откуда он взялся? Он же его отрезал. Нет, не отрезал, это был только сон. Вроде бы. Чтобы узнать наверняка, был только один метод. Проверить, не вообразил ли он исцеление; было ли на самом деле на месте и работало ли то, что он только что изничтожил. Он обхватил его в тёмноте, и он не показался ему чужим.
Баня, берёзовый веник.
Ак Торгу на верстаке, на животе. Голубые трусики. На одной ягодице задрались чуть повыше.
Да, он реагировал. Веник у него в руке. Для этого не нужно приседать. Продолжать, не слишком быстро и достаточно крепко, так, как нужно. По ляжкам, по спине, по плечам. Равномерно и быстро. А когда он дойдёт до ладоней, она перевернется.
Вот сейчас. Он торжественно задержал дыхание. Перевернулась… Илька! Но не осталась лежать, а враскоряку уселась на верстаке. И вытащила из влагалища волосяную плётку. Блейель заколдобился, сдержал стон, сжал веки и по звуку капель на досках понял, что бóльшая часть того, что выплюнул черешок, промазала мимо дыры.
Он суетливо нащупал корзину с клочками газет и пачкой салфеток, которая, как он помнил, стояла справа, вслепую подтёр доски у дыры, схватил ещё бумаги и протёр доски на полу и нижнюю половину двери.
Когда он, потея, ковылял между мокрыми от росы грядками обратно, из-за бани выглянула огромная зверюга.
Всего лишь корова. Светлая корова с верёвкой на шее, за которую её куда-то вела Татьяна, зажав в другой руке ведро. Она что-то крикнула Блейелю хриплым, но веселым голосом. Он ответил
Они поехали на «Жигулях» в Мыски, где им предстояло оставить Ак Торгу с машиной у брата и пересесть на поезд. «Тогда ты сможешь всем рассказывать в Штутгарте, что ездил на Транссибе», — предложил Артём. Блейель стиснул зубы. Нет. Нет, нет, нет. Никакого Штутгарта не существовало, Штутгарт больше не играл ни малейшей роли. Самое ужасное — время уходило. Чего он достиг?
Поцелуя.
Поцелуй был реальностью, хоть он его почти и не помнил. Но такой же реальностью был и дорожный щит с надписью «Мыски», который они только что оставили позади и значение которого, хоть и хорошо зашифрованное, открылось прозорливому водителю через первую букву, «М». Реальностью было и долгое прощание у ворот Сабановых, и слова «приезжай снова, этот дом для тебя открыт». Но поцелуй больше не повторился, Ак Торгу, сидящая с прикрытыми глазами на заднем сиденье вместе с Соней, через несколько минут уйдёт, и что тогда? Блейель вспомнил, что так и не узнал, что она подписала ему на диске. Он снова и снова пытался что-нибудь сказать, но язык его не слушался; и после того, как фраза про Транссиб повисла в воздухе, замолчал и Артём. Они даже никуда не сворачивали. Около облупленной голубоватой бетонной коробки, которую от дороги отделяли только ряд тополей и тропинка, певица неожиданно закричала: «Вот, вот, вот». Блейель притормозил, и Ак Торгу показала, как проехать на испещрённую глубокими кратерами площадку за домом.
Накрапывал дождик, она стояла у машины и держала завернутый инструмент за тонкий гриф. Он, с рюкзаком за спиной, держал её сумку и ждал, пока Артём и Соня распрощались с ней и побежали под тополя.
— Матиас, — сказала она.
— Ак Торгу, — сказал он.
Они смотрели друг на друга, он умоляюще, она с улыбкой, которая казалось ему полурастроганной, полунасмешливой. И он всё шептал
— I want, — вдруг вырвалось из него. — I want so much to kiss you again.[53]
— Want what?[54] — она поставила лютню и прислонилась к двери.
— Kiss you,[55] — повторил он так быстро, как только мог, чтобы его не опередил стыд.
— Нет! Нет! — возмущённо крикнула она. А потом раскатисто рассмеялась, притянула его к себе, крепко обняла, встала на цыпочки и поцеловала.
Не так робко, как в саду. Крепко, долго, так, что он даже испугался и чуть не задохнулся. От этого поцелуя и нёбо, и язык почти онемели.
Ак Торгу сунула ему в руку бумажку.
— Here my telephone.[56]
И, не дожидаясь ответа, исчезла с кай-комусом и сумкой за грохнувшей дверью.
Артём с Соней махали ему, под тополями они нашли водителя, который обещал за сотню отвезти их на вокзал.
— И вот он, наш питомец, сидит и зачарованно смотрит в туманную даль, и мы не знаем, что творится у него в голове, но можем предположить, что он погрузился в мечты.
Они сидели одни в купе. Блейель не отреагировал на слова Артёма, даже не повернул к нему голову. Молодой человек продолжил.
